Толстой vs. Достоевский: 8 мнений литературоведов


Перевод: Александр Авагян
Коррекция, редакция: Марья Наговицына, Маргарита Баранова, Александра Алабина

by KEVIN HARTNETT


Прошлой зимой я написал пару эссе о «Братьях Карамазовых», в которых признавался, что способность Толстого показывать разные точки зрения на повседневные темы нравится мне больше, чем изображение предельных ситуаций у Достоевского. Из всего написанного мной это вызвало наиболее бурную реакцию, что подтолкнуло меня углубиться в тему. Кого же из двух титанов русской литературы считать величайшим?

Как оказалось, я не первый обратил внимание на этот вопрос. Авторитетный литературный критик Джордж Стайнер в своей книге «Толстой или Достоевский» (Tolstoy or Dostoevsky: An Essay in Contrast) утверждал по этому поводу, что Толстой – «величайший наследник эпической традиции», а Достоевский – один из основных представителей традиции драмы после Шекспира. Исайя Берлин обратил внимание на кажущиеся противоположными особенности двух авторов в своём эссе «Ёж и лиса». В «Лекциях по русской литературе» Набоков утверждал, что Толстой намного лучше, а Хиллари Клинтон и Лора Буш, бывшие первые леди США, предпочитают Достоевского и называют «Братьев Карамазовых» своим любимым романом.

И всё же ответы, найденные в Сети, не удовлетворили меня, поэтому я решил отыскать ещё одно мнение, — а лучше восемь. Я обратился к знакомым исследователям русской литературы и заядлым читателям с просьбой внести свои 500 слов в сравнение достоинств Толстого и Достоевского. Почти все согласились, хотя в некоторых текстах всё же есть отзвуки идеи, выраженной заслуженным профессором, который написал мне с одного из пляжей Мексики, что «на Парнасе нет места соревнованиям. По крайней мере, по-моему, они оба великие писатели и сейчас находятся в зоне, где нет места сравнению». И, конечно, это верно — так же, как и то, что весело (и зачастую полезно) сравнить Уильямса и Ди Маджо1американские бейсболисты или Бёрда и Мэджика2американские баскетболисты, даже зная, что в конце концов мы сойдёмся на том, что каждый из них несомненно велик.

А теперь вы можете насладиться восемью текстами страстных и знающих свой предмет специалистов о двух величайших романистах.


Кэрол Аполлонио, преподаватель русского языка, университет Дьюка

Вопрос прогремел в моей голове и парализовал мой мозг. Шипение, небольшое облако дыма: запах серы заполнил воздух. Я вытащил монету в пятьдесят копеек из кармана и подбросил её. Она глухо ударилась о линолеум. Дрожащий свет свечи осветил её сверху, я разглядел изображение двуглавого орла. Ну хорошо, тогда Достоевский.

Его протагонист – это мозг: наживка для умников. Разум – непрекращающийся поток слов. ДА! Эта самая мысль появлялась у тебя много раз! Как возможна справедливость, полученная ценой слезинки ребёнка? Как всезнающий и всемогущий Бог допускает все эти страдания? Если есть Бог, как может он позволять такому больному, ничтожному и злобному существу, как я, порождённому самым абстрактным городом, ходить по Земле? Если Бога нет, как могу я действовать? Может, мне вернуть билет? Читай дальше! Они дают нам хлеб, сделанный нашими же руками, и мы принимаем его в обмен на нашу свободу: дешёвое колдовство вместо чуда. Мне нравятся люди, но как же мне полюбить воняющего пьяницу, что-то бормочущего, сидя напротив меня, это ничтожество, продавшее свою дочь в бордель и пропивающее вырученные деньги? Тогда докажи, что ты существуешь! Сдвинь эту гору, и я поверю!

Его протагонист – это мозг, но его герой – сердце. Логика и разговоры вас никуда не приведут: чем больше слов, тем меньше правды. Дважды два четыре, но когда дважды два – пять, выходит очаровательно. Объятия, поцелуи, падение на землю, нога, заброшенная на холодные перила петербургского моста, потоки слёз, потоки крови, бледность, смерть, выставленный напоказ дух разложения, палец, защемлённый дверью, заунывные звуки трубы – орган на улице, сироты в оборванной одежде просят милостыню, предсмертные хрипы измождённой лошади, едва различимое дыхание старухи за дверью – ты, ТЫ убийца – звон монеток в кружке, трещащее колесо рулетки, воспаление мозга, фигура в двери, знатная девушка, кланяющаяся перед тобой в землю, тобой, ТОБОЙ, копошащийся червь! Крик, верёвка, ружьё, пощёчина, и вдруг…

Вдруг из темноты появляется фигура: тонкая, робкая девушка в зелёной шали, болезненно бледная. Она приветливо улыбается и протягивает мне руку. Я должен идти, потому что иначе продолжу говорить и никогда не остановлюсь…


Илэн Ченсиз, профессор русской литературы в Принстонском университете

Это вопрос, по-моему, бессмысленный. Стремление сравнивать и составлять списки лучших – одна из самых тревожных склонностей современного общества. «Кто лучше? Кто Номер Один?» Не стоит задаваться вопросом, кто из них величайший, лучше спросить: «Что можно узнать из книг Толстого, Достоевского или любого другого автора?»

Зачем постоянно устраивать гонки? Для чего эти вечные соревнования? Всё это предполагает, что есть победитель и проигравший. Почему чтение Толстого, или Достоевского, или кого-либо ещё становится частью истории «успеха» или «провала»? Вопрос «Достоевский или Толстой? Кто лучше?», по-моему, мешает увидеть значение книг этих писателей.

Задавать этот вопрос всё равно, что спрашивать: «Что полезней: молоко или апельсиновый сок? Какая ягода вкуснее: голубика или малина? Что лучше: небо или трава, ночь или день?»

По-моему, Толстой и Достоевский – одинаково великие писатели. Каждый из них занимался важными вопросами жизни. Иван Карамазов спрашивал, как мог справедливый Бог создать мир, в котором есть место страданию невинного ребёнка. Левин из «Анны Карениной» спрашивал, в чём смысл жизни. Оба автора были уверены, что суть невозможно понять, полагаясь только на разум. И Достоевский, и Толстой осознавали, что для соответствия подлинному ритму жизни нужно изобразить нелинейное течение времени.

Каждый из них излагает свои глубокие наблюдения по психологии. Толстой особо выделяет то сочувствие, которое люди проявляют по отношению друг к другу в контексте общественного устройства. Достоевский копает глубоко в душу человека. Толстой изображает мир, в котором ужасные вещи происходят с обычными людьми. Достоевский показывает ужасы, на которые способны обычные люди. Оба автора изображают кризис веры. Оба изображают путь к обретению духовных ценностей.

И Толстой, и Достоевский заставляют меня задуматься о том, что важно в нашей жизни. Оба убеждают нас ценить то, что невозможно получить за деньги: любовь и саму жизнь…

…Итак, кто лучше: Толстой или Достоевский? Они оба великие авторы… А ещё Чехов и Пушкин, Мандельштам и Ахматова, Битов… и это только среди русских…


Ракель Чанто, аспирантка Школы общественных и международных связей имени Вудро Вильсона

Возможно, мой текст расскажет больше обо мне, чем о Толстом или Достоевском. Я уже давно отказалась от мысли, что в литературе возможна объективная оценка: на процесс чтения влияет куда больше факторов, чем нам хотелось бы. Страницы книг заселены призраками: и нашим опытом, и предрассудками, и страхами, и уже сформированными вкусами. Поэтому, когда я говорю, что Достоевский более велик, чем Толстой, я говорю, что он более велик именно для меня.

Моя первая встреча с русской литературой была случайной, иначе и не могло быть с двенадцатилетней девочкой, выросшей в пригороде Коста-Рики. Толстой и Достоевский появились неожиданно, вывалившись, будто картофелины, из огромного пакета с несколькими книгами разной ценности. К счастью, тогда я была юна, очень любознательна и совершенно ничего о них не знала. В отличие от многих, я прочитала «Войну и мир», даже не догадываясь о репутации книги. Вскоре с такой же возмутительной неосведомлённостью о необходимом почтении последовало и «Преступление и наказание». Я полюбила их обоих: Толстого за те истории, которые он рассказывал, а Достоевского за мысли, которые он порождал.

Спустя много лет и много книг два автора всё ещё занимают отдельные места в моей голове и в моей памяти. Толстой рисует бесконечные степи и элегантные петербургские дома, где действуют персонажи великие и сложные. Его книги – это витрины литературного мастерства, эпические сказания, переданные безупречным языком. Работы Достоевского менее точные, более двусмысленные. По-моему, его книги – непрекращающаяся борьба демонов. Борьба, которая не закончится ни на следующей странице, ни в следующей главе, ни после того, как ты закончишь читать роман и перечитаешь его. Любой роман Достоевского – сосуд, полный тревоги и смятения, связка отчаяния, отмеченная жаждой мести. Его протагонисты показаны в предельных ситуациях, где проверке подвергается не только их личность, но и их истинная природа.

В романах Достоевского наиболее завораживающими являются для меня не детали сюжета, конкретные повороты жизни Родиона Раскольникова или Дмитрия Карамазова, а сама возможность их существования. В конце концов, совершенно ошеломляет то, что мы могли бы быть как они; каждый из нас, простых, обычных людей, несёт в себе высшую и нижнюю грани моральных способностей. Герои Толстого многое рассказывают о себе. Герои Достоевского открывают мне многое во мне. И я не знаю, что может быть важнее в литературе.


Крис Хантингтон, автор романа «Здесь спал Майк Тайсон»

Чтение Толстого переносит меня в другой мир; чтение Достоевского заставляет меня чувствовать себя живым в этом мире. Чтение Толстого втягивает меня в сон со слугами и имениями, бесконечными королевскими титулами и армейскими чинами. Столько красивых лошадей! Преданная собака! Такие женщины, как Кити и Анна Каренина! Но потом я откладываю книгу и оказываюсь в мире, в котором я вешалкой пытаюсь вытащить волосы из водостока, и это совсем не похоже на Битву за Аустерлиц. Всё снова возвращается на свои места.

С другой стороны, когда меня достают на работе, в моей голове всплывают эти слова из «Братьев Карамазовых»:

— Зачем живет такой человек! — глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, — нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю <…>

Что-то такое я постоянно повторяю себе. Это едва ли не самое весёлое в жизни.

Было бы совершенно нелепо представлять себя похожим в моей повседневной жизни (частью которой совсем не является катание на коньках в Москве или нарезание хлеба в одном из моих имений) на прелестного Левина. Он нравится мне куда больше, чем я мог бы понравиться ему. Я совсем не такой милый и точно не такой искренний. И всё же я могу восхищаться князем Мышкиным, читая «Братьев Карамазовых». Я Иван или Дмитрий и я состязаюсь с Алёшей. Послание братьев в том, что мы все можем войти в положение любого нашего ближнего, мы все делим одни страсти. Мы страдаем одинаково. Но показываем это по-разному. Я могу одновременно быть виновен и невинен.

Это, по-моему, и есть жизнь.

Борхес, кажется, говорил, что есть что-то юношеское в любви к Достоевскому, зрелости нужны другие авторы. Когда я впервые прочитал «Преступление и наказание», я увидел огромный объём работы. Я не понял этого! Я не мог чувствовать себя в чём-то виноватым в восемнадцать лет! Тогда я ещё ничего НЕ СДЕЛАЛ. Из меня била энергия. Куда лучше я бы понял «Войну и мир», потому что у меня был характер князя Андрея, готового пойти на войну. Я был зол на себя, разочарован в жизни, но мне не в чем было себя винить. Я не мог бы понять безумие Ивана Карамазова. Я только что провёл лето, катаясь по берегу озера Харрисон с семнадцатилетней девушкой, и если бы вы спросили меня, я бы не смог объяснить, почему князь Мышкин преследовал Настасью Филипповну или позволил прекрасной Аглае уйти.

В юности я был преданным другом, но при этом совершенно бескомпромиссным, я не смог бы вытерпеть Рогожина как Мышкин. Подобного рода связь стала для меня возможна, когда я понял, что значит прощение. Мне было чуть больше двадцати, когда один из моих друзей пьяным пырнул другого. Ничего серьёзного. Один из моих лучших друзей просил меня не встречаться с девушкой, с которой он незадолго до этого расстался. Я женился на ней. Чуть позже она ушла от меня. Я бежал за ней в метель, как Дмитрий. Теперь я понимаю Достоевского. Но что может понимать юноша в таких вещах?

В любом случае, я понимаю, что «соревнование» между Толстым и Достоевским – лишь упражнение в любви к ним. Никто не должен выбирать одного из них. Просто мне больше нравится Достоевский. И последним моим аргументом в его пользу будет мнение эксперта более мудрого и опытного, чем я:

На днях нездоровилось, и я читал «Мертвый дом». Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительна — искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался. Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люблю.

— Лев Толстой в письме Н.Н. Страхову от 26 сентября 1880 г.


Эндрю Кауфман, автор книги «Понимание Толстого», преподаватель славянских языков и литературы в университете Вирджинии

Все посредственные писатели похожи друг на друга; каждый великий писатель велик по-своему. Поэтому выбор между величайшими русскими прозаиками девятнадцатого века в конце концов сводится к тому, какой именно вид величия созвучен с настроениями конкретного читателя. Мои симпатии на стороне Толстого, и даже критерии оценки произведений безнадёжно толстовские.

«Цель художника не в том, — писал Толстой. — Чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех её проявлениях». По этому стандарту романы Толстого оказываются удачными в том, что не удаётся Достоевскому.

Достоевский поистине видел и чувствовал современную жизнь во всей её трагичности и одиночестве. Он показывал заразительную силу идей и изображал психологические кризисы, душевные надрывы и взрывы чувств, которые стали привычными нам сейчас. Тем не менее, он никогда не пытался заставить читателя полюбить жизнь во всех её проявлениях. А когда Достоевский и пытается это сделать, он обнажает все свои недостатки.

В конце «Преступления и наказания» Раскольников бросается в ноги Сони, которая последовала за ним в Сибирь, где он отбывает своё наказание за двойное убийство. Соня вскочила, посмотрела на него и задрожала. «Она поняла, и для неё уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит её и что настала же, наконец, эта минута». Это отдаёт современными мыльными операми и слезливыми французскими романами, на которых вырос Достоевский. Это и есть такая мелодрама. «Бесконечная любовь» Сонечки идеалистична, а «минута», которая должна был наступить – абстракция.

Толстой был уверен, что читателям не нужно искать «вечного счастья» или «Великой Идеи», которые, по его словам, обрёл Степан Трофимович, но способность принять действительность во всей её несовершенности. Автор «Анны Карениной» учит нас искать смысл жизни не в грандиозных романтических устремлениях, как то делали Анна и Вронский, но в рамках несовершенных социальных и семейных границ, как Кити и Левин.

Романы Толстого изображают нормы и константы человеческого поведения средствами большого нарратива, который медленно разворачивается на фоне обширных пейзажей. «Как всегда» и «как это часто бывает» – фразы, часто встречающиеся у Толстого. В мире же Достоевского вы можете однажды прийти домой и «неожиданно» получить топором по голове. Повседневность в любой момент готова взорваться. Трагедия ждёт за углом или в вашей гостиной.

Гостиная Толстого – это место, где проходит жизнь. Туда вбегает с куклой в руках темноглазая жизнерадостная двенадцатилетняя Наташа Ростова. Там же она некоторое время спустя наслаждается одной из супружеских бесед с Пьером Безуховым — ни о чём и обо всём сразу.

«Я реалист в высшем смысле», — вполне обосновано заявлял Достоевский. Но Толстой был реалистом в полном смысле. «Истина – герой моего романа», — писал Толстой. И каждое поколение признаёт эту истину своей, вне зависимости от социальных кризисов или экзистенциального ужаса. Если Достоевский пытается заставить нас тянуться к небесам, то Толстой на наглядном примере показывает нам, как прикоснуться к трансцендентному здесь и сейчас из нашего грязного мира.


Гари Сол Морсон, профессор кафедры искусств и гуманитарных наук им. Фрэнсиса Хупера Северо-Западного университета.

В одном советском анекдоте Сталин спрашивает у ЦК: «Какое отклонение хуже: левое или правое?» Некоторые осмелились пролепетать, что левое хуже, другие в сомнениях предположили, что хуже правое. Вождь же сказал, что верный ответ – оба хуже. На вопрос о том, кто более великий автор, Толстой или Достоевский, я отвечаю, что оба лучше.

Достоевский предвещал двадцатый век. Он удивительным образом предсказал, что это будет время сладости и света, но при этом и самое кровавое из всех. С пугающей точностью в деталях в «Бесах» он описал, какими будут тоталитарные режимы.

Бахтин понимал основание этики Достоевского так: человека нельзя описать как продукт воздействия внешних сил. Ни наследственность, ни окружение, вместе или по отдельности, не составляют чью-либо личность. В каждом есть ещё какой-то «избыток», который составляет важнейшую её часть. Действительно, некоторые люди и все науки об обществе, равняющиеся на физику, не признают этот избыток. Но они прилагают свои теории только к другим. Не важно, чем человек занимается, он никогда не считает себя всего лишь результатом воздействия внешних сил. Каждый чувствует вину или жалость, все мучаются при выборе. Мы ведём себя так, будто в любой ситуации может быть более одного исхода, а наша свобода делает нас по существу непредсказуемыми. Без этой непредсказуемости нам не хватало бы человечности. Мы были бы зомби, а перед ними ни у кого не может быть морального долга. Поэтому этика требует: всегда относись к другому так, будто он полон сюрпризов, знай, что его нельзя полностью описать.

Достоевский презирал и капитализм, и социализм, потому что обе системы обращаются с человеком как со всего лишь частью экономических (или каких-нибудь других) законов. Социализм для него хуже только в том, что предполагает, что какие-то эксперты знают, как организовать жизнь наилучшим образом, и социализм не только отрицает возможность двигаться к великому благу, но и отнимает её у человека. В лучшем случае такой подход ведёт к появлению Великого Инквизитора, в худшем случае к исполнению кошмарных планов Петра Степановича.

Толстой более созвучен двадцать первому веку. Важнейшая идея его романа — случайность. Каждую секунду происходит что-то (каким бы маленьким и незначительным это что-то ни казалось), что нельзя полностью объяснить предыдущим положением дел. Как и Достоевский, Толстой отрицал возможность науки об обществе. Такая наука в конце оказывается похожей на «науку войны», превозносимую генералами в «Войне и мире». И эти учёные не обращают внимания на контраргументы, как и современные макроэкономисты. Толстой сказал бы, что подобная социология – это лишь «суеверие».

Если бы социологи понимали народ так же хорошо, как и Толстой, они смогли бы описать общество так же правдоподобно, как Толстой описал своих персонажей, но, конечно же, никто никогда не был к этому близок.

Если мы признаем, что у нас никогда не будет науки об обществе, тогда мы научимся принимать решения по-другому, как и случилось с генералом Кутузовым. Мы, интеллектуалы, стали бы более сознательными, более скромными и готовыми исправлять наши ошибки, постоянно совершенствуясь.

Если бы век идеологий уже закончился, наставления Достоевского были бы нам менее важны, чем мудрость Толстого.


Донна Тассинг Орвин, профессор русской литературы в отделении исследований славянских культур в Университете Торонто, автор книги «Consequences of Consciousness: Turgenev, Dostoevsky, and Tolstoy».

Поначалу я склонялась в пользу Толстого. Его сочетание тонкости морали и любви к жизни импонировало мне, и мне не нравился преувеличенный мир человека в кризисе у Достоевского. У них много сходств и расхождений, так что невозможно устоять перед искушением их сравнения.

Оба связывают индивида с моральным выбором; поэтому оба считают человека источником зла и добра. Для каждого из них добро, естественное, но хрупкое, предполагает преодоление личных интересов. Для обоих чувства превосходят разум; хотя Толстой ближе к грекам и Просвещению в привязке добродетели к разуму. Для Достоевского разум всегда запятнан эгоизмом, поэтому он, нащупывая моральные импульсы, всегда полагается на любовь. Достоевский больше концентрируется на зле; поэтому его работы предвещают ужасы двадцатого и нарождающегося двадцать первого веков. Толстой изображает преступления, например, линчевание Верещагина (в «Войне и мире») или женоубийства в «Крейцеровой сонате»; но никогда не изображает воплощённое зло, как это делает Достоевский с Ставрогиным («Бесы») или Смердяковым («Братья Карамазовы»). Худшие герои Толстого, как Долохов из «Войны и мира, забредают в тексты Толстого из другого мира (мира Достоевского?). Достоевский иногда изображает чистое добро. Князь Лев Николаевич Мышкин («Идиот»), хотя и назван в честь Толстого, куда более благородный, чем любой из персонажей Толстого, как, впрочем, и Алёша Карамазов. Оба автора – злобные сатирики. Рационализирующие решения общественных недугов у Толстого кажутся наивными, а возвышенные решения Достоевского кажутся сентиментальными.

Тексты Толстого охватывают более широкую область опыта, чем тексты Достоевского. Никто не описывал детство, семейную жизнь, охоту, пахоту или войну лучше. Это и показывает его интерес к телу и труду. Не случайно Толстой знаменит за свои пейзажи и описания животных. Достоевский обычно считает физические состояния основой для всего остального. (Сравните массивного старого Фёдора Карамазова и его эфемерного сына Алёшу.) В его текстах недуги ведут к прозрению, в то время как Толстой обычно (но не всегда) предпочитает здоровые состояния нездоровым.

Достоевский пытается раскрыть своих персонажей настолько, насколько это возможно. Он уверен, что каждый человек уникален, и именно поэтому никак не может понять другого человека. Его протагонист колеблется между добром и злом; это делает будущее даже самых лучших из них непредсказуемым. Персонажи Толстого сложные, но не уникальные. Их разнообразие (большее, чем у Достоевского) – результат практически, но не теоретически бесконечного числа сочетаний всевозможных человеческих качеств и их взаимодействия с окружающей средой. Толстой изображает пересечение удачи, исторических сил и качеств героев. По его мнению, чем меньше мы зависим от внешних условий, тем более мы свободны. В конце жизни Толстой склонился к христианскому анархизму, а Достоевский в своём последнем романе (в «Братьях Карамазовых») защищает христианскую теократию во главе с кем-то вроде Зосимы.

Всё же я предпочитаю приземлённость и широту Толстого блестящей анатомии души Достоевского, но я не смог бы жить без них обоих.


Джошуа Ротман, аспирант отделения английской литературы в Гарварде, автор субботней колонки Brainiac в Boston Globe.

Причины, по которым я считаю Толстого лучше Достоевского, а в общем-то лучшим писателем, вполне обычные. Это и невероятное число сцен и предметов, которые он исследует; это и его точный и сдержанный стиль; его эпический тон с сочетанием беспристрастности и гуманизма. Меня всегда покоряет то, как он описывает кого угодно изнутри, даже собак и лошадей. Я думаю о его романах то же, что и его свояченица Татьяна Берс, прототип Натальи Ростовой: «Я знаю, что Вы можете описывать помещиков, отцов, генералов, солдат» — говорила она ему. — Но как можете Вы проникнуть в сердце юной влюблённой девушки, как можете Вы описывать чувства матери – за всю жизнь мне этого не понять». Думаю, Толстой «убеждает себя» лучше, чем любой другой писатель.

Больше всего у Толстого меня впечатляют описываемые им сцены. Толстой, и в этом я уверен, описывает сцены лучше любого автора. Достоевского признают более «драматичным» (Джордж Стайнер в книге «Толстой или Достоевский?» называет Достоевского «одним из основных представителей традиции драмы после Шекспира»). Уникальность романов Толстого в том, что они полностью построены из коротких легко читаемых сцен, которые надстраиваются друг над другом, говоря о сложных проблемах беспечно и естественно.

Просмотрите сцены с Кити и Вронским на балу в «Анне Карениной». В первой сцене Кити и Анна сидят на диване. Кити приглашает Анну на бал и предлагает ей надеть сиреневое платье. Потом к Анне подбегает толпа детишек, она берёт их на руки, и сцена заканчивается. Читая эту сцену, мы понимаем, что Кити видит Анну именно так: загадочная красивая возвышенная молодая мать. Двумя сценами позже Кити в персиковом платье прибывает на бал и видит Анну в чёрном бархате. Это сцена, в которой Анна уводит Вронского у Кити. Именно в противопоставлении двух сцен, разделённых двумя-тремя страницами, и видна разница между детством и зрелостью, между невинностью и опытностью. Никто не может показать столь многое так быстро.

Тем не менее, дело не только в том, что его короткие сцены быстро сменяют друг друга; дело в том, что Толстой может в них обращать внимание на такие обычные вещи, как цвет платья. Одна из лучших сцен в конце «Анны Карениной» построена вокруг удара грома: в «Войне и мире» две сцены происходят у дуба: голого и цветущего. В каждой из этих сцен детали неприметны, но они собираются в целое, во много превосходящее сумму частей. Толстой называл это целое «сетью». Достоевский, конечно, тоже выстраивал сети, в некотором смысле даже более сильные.  Но я предпочитаю обыкновенные сети Толстого чрезвычайным у Достоевского, потому что они учат обнаруживать «сцены» и «сети» в своей жизни.


Опубликовано 23.04.2012 на The Millions
Обложка: Slate.com

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. американские бейсболисты
2. американские баскетболисты

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *