Невероятная история научной фантастики: Часть третья


пЕРЕВОДИЛА: нАСТЯ кОВАЛЕНКО

by JEFF VANDERMEER

Традиция conte philosophique и её противостояние мейнстриму

Итак, раз уж мы надели наш Изолятор и отдали должное «доминирующему» пути развития научной фантастики, кратко окунувшись в мир американских бульварных журналов 1920-1940-х гг. XХ века, прежде чем вернуться к нему, необходимо выяснить, чем же в этот момент занималась «лояльная оппозиция» — а для этого следует обратить внимание на более ранний жанр – conte philosophique.

Conte philosophique переводится с французского как «философская повесть» или «басня разума». Для таких западных ученых и философов, как Вольтер, Иоганн Кеплер и Фрэнсис Бэкон, сonte philosophique долгое время была единственно возможным форматом представления своих мыслей и открытий. Художественная рамка conte philosophique, являющаяся продуктом авторского воображения, наполнялась философскими или научными идеями и обоснованиями. Таким образом, фантастическое или научно-фантастическое приключение превращалось в своеобразную интеллектуальную лабораторию для обсуждения и оспаривания разного рода открытий.

Если предположить, что какая-то часть произведений ранней научной фантастики развивалась вне бульварной традиции и вне влияния творчества Мэри Шелли и Герберта Уэллса, именно формат «философской повести» оказывается близким одновременно и к научной фантастике, и к более основополагающим литературным традициям.

В этом контексте такие научно-фантастические произведения начала ХХ века, как Сон Султаны Рокеи Хуссейн, утопические рассказы Шеербарта или Элементы патафизики1Патафизика — по определению Альфреда Жарри, который ввёл этот термин в пьесе Гиньоль (1893), «наука о предмете, дополняющем метафизику», то есть понятие более широкое, чем физика и метафизика, и «соединяющее науку и поэзию» Альфреда Жарри из его романа Exploits and Opinions of Dr. Faustroll, Pataphysician (1911; впервые опубликован в Англии в 60-х гг. ХХ века)2Книга не издавалась в России, приобретают новый смысл. Более того, они занимают свое законное место в истории жанра. Вместо того, чтобы причислять произведения к посторонним, они могут рассматриваться в качестве эволюции большой традиции, которая трансформирует привычное соотношение художественного к нехудожественному, характерное для conte philosophique. Этот путь помогает нам лучше понять творчество Жюля Верна. Верн часто вносил в произведения элементы «философской повести» — фантастического путешествия — и использовал эту форму в качестве связующего звена для создания собственных миров.



Неожиданная связь прослеживается между (не)художественностью conte philosophique и рассказами Хорхе Луиса Борхеса 1940-х гг. Его сочинения часто предстают проводниками в сверхъестественный мир. С этой точки зрения, творчество Борхеса представляет собой идеальный баланс между любимым им (бульварным) приключенческим романом и интеллектуальной прозой, что отчасти превращает традиционный рассказ в сказочную повесть (как уголь превращается в алмаз). Среди других латиноамериканских писателей можно выделить Сильвину Окампо и её The Waves (1959) и Алисию Янес-Коссио (The IWM 1000, 1975). Даже Звёздные дневники Ийона Тихого Станислава Лема (1960-1970-е гг.) обыгрывают жанр contes philosophiques  со своими невероятными межзвездными путешествиями в сочетании с философскими идеями мироустройства.

И хотя традиция «философской повести» не снискала популярности среди бульварных журналов, такие «научно-фантастические сказки», как, например Последний поэт и роботы Абрахама Меррита (1935) или Миллионный день Фредерика Пола (1966) можно рассматривать как слияние фантастики и conte philosophique, или просто как мутацию conte philosophique, на развитие которой в свое время повлияли античные мифы о невероятных путешествиях. По иронии судьбы, в некоторых из этих историй присутствуют элементы «твёрдой научной фантастики». Воспринятая снисходительно, conte philosophique ни в коем случае не трактовалась как более высокая традиция в сравнении с бульварной, что определённым образом слило её с последней, демонстрирующей материальную сторону conte philosophique — таким образом, образовались contes physiques, затрагивающие абстрактные вопросы – «что/почему/как/если?». Они предоставили возможность воплотить и детализировать эту абстракцию в качестве подтекста. (Тогда как с точки зрения мейнстрима этот подтекст должен обладать своей метафизикой, чтобы произведение можно было либо назвать литературным, либо сбросить со счетов — как и любую «поэму без героя»).

В таком контексте, поменяем ли мы мысленно приоритеты и поставим под сомнение принятый взгляд или низвергнем «единственно верную» символично-метафизическую модель, мы всё равно придём к пониманию американских бульварных космических путешествий как к деградации – ошибочной интерпретации conte pholosophique, в которой ракетные ускорители выносят ядро «философской повести» (путешествие) на первый план, оставляя за бортом научную гипотезу (то самое «а что, если?»). Не выкидываем ли мы, таким образом, из корзинки здоровые ягоды вместе с гнилыми?

Научная фантастика в США изначально позиционируется как «литература идей», но что это за идеи, если они могут быть выражены единственно верным путем? Разве нет в художественной литературе мыслей, — умных или глупых, мудрых или предельно простых — ценность которых может быть осознана, только если допустить многогранность способов их выражения? В попытке связать «философскую повесть» и научную фантастику мы неожиданно для себя открываем широчайший спектр подходов, когда-то расцененных как неинтересные, плоские и второстепенные. На самом деле они оказываются просто отличными от основной тенденции, ничуть не хуже, а наоборот, столь же существенными и причастными к созданию жанра. (А иначе вписали бы мы в нашу антологию Карла Чапека с его пьесами о роботах 1920-х гг. и эксцентричным романом «Война с саламандрами» 1930-х?)



Как и данное нами определение научной фантастики как жанра, такой подход позволяет взглянуть на «литературный мейнстрим» одновременно изнутри и снаружи. Почему это работает? Потому что позиция или взгляд — с точки зрения перспектив и преимуществ — исходит изнутри обеих традиций: бульварной и conte philosophique. И в каком-то смысле это верно для любой другой тенденции и жанра, независимо от их целей.

Откуда ни взгляни (с вершины горы, самолета, дирижабля или луны), не веруя теперь слепо в общепринятое мнение, перед нами открывается гораздо более полная картина жанра с огромным количеством заслуживающих внимания научно-фантастических произведений. Исходя из этого, наша антология является подлинным исследованием и отображает его идею, потому что и мысль, и действие требуют затрат творческого потенциала и, каждая по-своему, представляет собой форму развития.

Причина, по которой до сих пор недооценивался вклад conte philosophique в развитие научной фантастики, может быть связана с устоявшимся «культурным раболепством» американской бульварной культуры, неуклонно хранившей верность мейнстриму, принимая форму короткого рассказа как концентрацию необходимых глубоких, психологически убедительных образов. Даже попытки избежать этой необходимости (в прегуманистической научной фантастике) по сути укрепляют позицию абсолютного доминирования мейнстрима.

Вдвойне забавно, что большая часть произведений ранней фантастики проваливается в попытках создания сколько-нибудь глубоких персонажей (при этом здорово рисуя другие миры). Время шло, и жанр наказывал сам себя, не «встречая» той самой единственной верной формы и становясь все более рваным и закостенелым, пытаясь оправдать это фразами вроде «Золотой век научной фантастики наступает в 12». Гораздо лучше для жанра было бы воспринять модель таких стилей, как conte philosophique, пренебречь «одобрением» господствующих тенденций, снова и снова обыгрывающих приёмы смысловой неопределённости Готорна («Натаниэль Готорн был первым научным фантастом») в попытке легитимизовать концепцию мейнстримной традиции.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…


ОПУБЛИКОВАНО 22.12.2016 НА ELECTRIC LITERATURE
обложка: ELECTRIC LITERATURE

 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. Патафизика — по определению Альфреда Жарри, который ввёл этот термин в пьесе Гиньоль (1893), «наука о предмете, дополняющем метафизику», то есть понятие более широкое, чем физика и метафизика, и «соединяющее науку и поэзию»
2. Книга не издавалась в России

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *