«Остров Сахалин»: единственная журналистская работа Чехова


Перевод: Анастасия Коваленко
Коррекция, редакция: Маргарита Баранова, Александра Алабина

by AKHIL SHARMA


«Остров Сахалин» А. П. Чехова, книга-исследование условий, в которых проживали заключённые в Сибири, — это лучший образчик журналистской работы XIX века. И то, что так мало людей вообще знает об этой книге, то, что западные литературные критики (правда, необязательно русские) считают её второстепенным произведением, а не наиважнейшим (уступающим, например, дневникам Герцена), связано с тем, что журналистику редко рассматривают как часть литературы. А ещё больше — с обманом, на который Чехов пошёл, чтобы попасть в колонию.

Чехов начал готовиться к поездке в Сибирь с 1889 года, вскоре после смерти брата от туберкулёза. К тому времени он уже знал, что тоже болен и, вероятно, умрёт. Для получения права остаться в колонии на три месяца Чехову пришлось врать многим. Одним он говорил, что едет собирать материал для научной работы, необходимой для получения медицинской степени. Другим — что собирается произвести небольшое исследование размеров семейных групп. Этот двойной обман и является причиной, по которой «Остров Сахалин» часто ошибочно рассматривают как медицинскую антропологию, а не журналистское расследование, чем эта книга и является. Как пишет Чехов:

Чтобы побывать по возможности во всех населённых местах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, я прибегнул к приёму, который в моем положении казался мне единственным. Я сделал перепись. В селениях, где я был, я обошёл все избы и записал хозяев, членов их семей, жильцов и работников. Чтобы облегчить мой труд и сократить время, мне любезно предлагали помощников, но так как, делая перепись, я имел главною целью не результаты её, а те впечатления, которые даёт самый процесс переписи, то я пользовался чужою помощью только в очень редких случаях.

«Остров Сахалин» был опубликован как серия из девяти статей в журнале New Times. В своё время эту книгу приняли именно как журналистское расследование. Со временем что-то забылось, к тому же, ничего подобного «Острову Сахалин» Чехов больше не написал, и современные критики не знают, как отнестись к этой работе, поэтому анализ книги проводят через призму той лжи, на которую вынужден был пойти писатель.

«Остров Сахалин» — величайшая журналистская работа XIX века, поскольку она не устаревает (в отличие от других крупных работ этого времени, например, о Крымской войне). У этого есть две причины. Первая — техническая, а вторая — вопрос восприимчивости.

Во-первых, каждая из девяти статей, составивших впоследствии книгу, так объёмна, что автору хватило места для построения сложных характеров и нитей повествования. Во-вторых, статьи Чехова в основном очень реалистично описывают людей. Он открывает что-то новое в своих текстах, но в первую очередь он пишет о том, как человек проживает свою жизнь. В отличие от современников, Чехов не прибегает к самоцензуре, описывая человеческое поведение. Он готов писать обо всём и отнестись ко всему с состраданием. Вот пример типичной детали, которую отмечает Чехов, и его взгляд на неё:

Говорят, что по дороге на маяк когда-то стояли скамьи, но что их вынуждены были убрать, потому что каторжные и поселенцы во время прогулок писали на них и вырезывали ножами грязные пасквили и всякие сальности. Любителей так называемой заборной литературы много и на воле, но на каторге цинизм превосходит всякую меру и не идёт в сравнение ни с чем. Здесь не только скамьи и стены задворков, но даже любовные письма отвратительны. Замечательно, что человек пишет и вырезывает на скамье разные мерзости, хотя в то же время чувствует себя потерянным, брошенным, глубоко несчастным.

Я замираю от восторга, когда читаю такие строки. Люди не меняются и не изменятся никогда. Читаешь «Остров Сахалин», и кажется, будто читаешь о чём-то, что происходит прямо сейчас. Каждый раз, когда я открываю эту книгу, я очарован подобными моментами:

Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она убила своего ребёнка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребёнка она не убила, а закопала его живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: “Капустки кисленькой не купите ли?”.

Читаю, и кажется, что Ульяна ещё жива, и Чехов пришёл к ней в избу и, наклонившись, слушает её. Только великая литература может подарить ощущение присутствия.

В большинстве случаев критики изучают «Остров Сахалин» как основу для более поздних работ Чехова, особенно рассказов о каторжниках и ссыльных. Это скрадывает уникальность этого произведения. Меня лично поражает, насколько сильно Чехов-писатель отличается от Чехова-публициста. Все мы знаем, что его прозу называют «импрессионистской». Правда, что это значит, никто никогда не объясняет. Вот пример «импрессионистской» техники из начала рассказа «Случай из практики»:

Профессор получил телеграмму из фабрики Ляликовых: его просили поскорее приехать. Была больна дочь какой-то госпожи Ляликовой, по-видимому, владелицы фабрики, и больше ничего нельзя было понять из этой длинной, бестолково составленной телеграммы. И профессор сам не поехал, а вместо себя послал своего ординатора Королёва.

Нужно было проехать от Москвы две станции и потом на лошадях версты четыре. За Королевым выслали на станцию тройку; кучер был в шляпе с павлиньим пером и на все вопросы отвечал громко, по-солдатски: “Никак нет!” — “Точно так!”.

Вот это «он»1В английском переводе второй абзац начинается следующей фразой: «He had to go two stations away from Moscow and then some three miles by carriage» в начале второго абзаца очень смущает. Кто «он»? Профессор, получивший телеграмму? Это один из чеховских приёмов, с помощью которых он показывает читателю только поверхность истории, которая, таким образом, остаётся тайной и лишь периодически проблескивает ясностью.

Вот ещё один пример такой грамматической путаницы из рассказа «Гусев» о больном моряке, одного из первых послесибирских произведений:

Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета.

Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко… Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.

Мы только к концу второго абзаца начинаем понимать, что спящий «он» на самом деле мёртв.

Таких приёмов в «Острове Сахалин» нет совсем. Всё ясно и понятно. Разницу хорошо видно, если сравнить описания внутренних дворов зданий.

«Остров Сахалин»:

В Александровской ссыльнокаторжной тюрьме я был вскоре после приезда. Это большой четырёхугольный двор, огороженный шестью деревянными бараками казарменного типа и забором между ними. Ворота всегда открыты, и около них ходит часовой. Двор чисто подметён; на нем нигде не видно ни камней, ни мусора, ни отбросов, ни луж от помоев. Эта примерная чистота производит хорошее впечатление.

Начало «Палаты №6»:

В больничном дворе стоит небольшой флигель, окруженный целым лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нём ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от штукатурки остались одни только следы. Передним фасадом обращен он к больнице, задним — глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор с гвоздями. Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек.

Если из описания в «Острове» мы чётко понимаем размеры и форму двора, а также чем он заполнен, то пассаж про двор в «Палате №6» не говорит нам ни как он выглядит, ни что значит «маленький», ни как выглядит «флигель», ни что значит «целый лес», и к тому же нам нужно визуализировать каждое растение исходя из его названия. Следующий набор образов: ржавая крыша, полуразваленная труба, сгнившие и заросшие травой ступеньки, — вызывают больше вопросов, чем дают ответов. Например, крыша плоская или наклонная? На что похожа полуразваленная труба? Трава растёт на ступеньках, или вокруг, или сквозь?

Эта стилистическая разница между художественным и нехудожественным языком Чехова напоминает мне о настоящих достижениях художественного языка. Я не говорю, что нон-фикшн менее значим или что он играет роль только текста-исходника. Даже если образ из нон-фикшна напрямую попадает в художественную литературу, его значение меняется коренным образом. «Остров Сахалин» полон образов природы и вневременья. Эти образы все как один показывают потерю надежды:

В первый раз я выехал к Аркаю 31 июля в 8 часов утра. Отлив начинался. Пахло дождём. Пасмурное небо, море, на котором не видать ни одного паруса, и крутой глинистый берег были суровы; глухо и печально шумели волны. С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные деревья; здесь на открытом месте каждое из них в одиночку ведёт жестокую борьбу с морозами и холодными ветрами, и каждому приходится осенью и зимой, в длинные страшные ночи, качаться неугомонно из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, — и никто не слышит этих жалоб.

И:

Широкое, сверкающее от солнца море глухо шумит внизу, далёкий берег соблазнительно манит к себе, и становится грустно и тоскливо, как будто никогда уже не выберешься из этого Сахалина. Глядишь на тот берег, и кажется, что будь я каторжным, то бежал бы отсюда непременно, несмотря ни на что.

В его произведениях художественной литературы уже есть линии нигилизма, поэтому природа и вневременье часто используются Чеховым, чтобы открыть двери надежде. В «Даме с собачкой» так описываются волны:

В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда ещё тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства.

Как и многие, я влюбился в чеховскую художественную литературу задолго до прочтения публицистики. Я и сейчас больше всего люблю её в чеховском наследии. И всё же интересно, что было бы, если бы развитие его творчества пошло по противоположному сценарию. «Остров Сахалин» очень отличается от художественных произведений: он дарит удовольствие движения по ясному, физическому миру и проницательности документального расследования. (В какой-то момент повествования Чехов даже начинает анализировать контракты на добычу угля — показывает, как воруют деньги). И в то же время это произведение — великолепная проза, полная сострадания, присущего художественной литературе. Думаю, если бы я прочитал «Остров Сахалин» первым, я бы решил, что Чехову стоило писать больше журналистских работ.


Опубликовано 02.02.2015 на The New Yorker

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. В английском переводе второй абзац начинается следующей фразой: «He had to go two stations away from Moscow and then some three miles by carriage»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *