Орхан Памук и модернистский либерализм


Перевод: Александр Авагян
Коррекция, редакция: Александра Алабина, Марья Наговицына

by MARSHALL BERMAN


Существует ли глобальная культура сегодня? Думаю, да. Её образы транслируются фильмами, как новыми, так и старыми; её звуки – это рок-н-ролл и рэп, шум перегруженного шоссе. Но только у романистов есть фаустовская наглость, позволяющая решиться соединить все точки, чтобы разобраться с этим необъятным миром. Орхан Памук, один из величайших писателей современности, большая часть его творчества прошла близко к «Dissent»1Американский журнал, в котором была опубликована эта статья. Меньшее, что мы можем сделать – предупредить наших читателей о том, что он здесь. Я не знаком с ним, но понимание того, что он рядом, будоражит. Полгода Памук проводит в Нью-Йорке, где преподаёт сравнительное литературоведение в Колумбийском университете; полгода – в своём родном городе, Стамбуле, где он говорит правду и попадает из-за этого в неприятности.

Даже если бы Памук не был физически близок, с ним всё равно было бы легко связаться. Многие его книги легко достать, они необыкновенно сильно захватывают читателя. Он блестящий полемист, рассказывающий психоделические истории. Все они происходят в Турции, современной или же пятисотлетней давности. Страна Памука до странности нам чужда, но он заставляет нас думать, что мы знаем её всю жизнь. Сейчас ему за пятьдесят, он в самом расцвете сил. Ещё недавно все боялись «смерти романа». Книги Памука, как и, например, Роберто Боланьо, доказывают, что он ещё жив. Роман всё ещё соответствует определению Д. Г. Лоуренса, данному сто лет назад: «Яркая книга жизни». Но теперь свет и жизнь исходят не из прошлых веков, а из совершенно другого мира.

Роман Памука «Снег» пришёл на Запад во время всеобщей тревоги из-за событий одиннадцатого сентября. Критикам и читателям было просто поставить его в контекст, который один из авторов (Дэниел Бенджамин) назвал «временем священного ужаса». Памук проявил себя как потрясающий драматический писатель, а его мелодрама оказалась вставлена в нашу общую трагедию. «Снег» тут же стал бестселлером. В наши более спокойные дни мы можем перечитать этот роман и увидеть между строчек то, что не заметили тогда. Например, первоклассный диалог о том, что значит быть современным.

«Не переживай, эти люди – современные». Сунай Заим, чиновник от культуры в Турецкой Республике, говорит это в самом конце. Он говорит это Ка, сознательному «современному» поэту. Ка был сослан на Запад на несколько лет. В бедный приграничный городок он вернулся, чтобы провести расследование и написать статью о серии религиозных – или псевдорелигиозных – самоубийств девочек-подростков. Мы так и не узнаем, что движет этими девочками, но понимаем, что в Турции конца двадцатого века неконтролируемое насилие врывается в повседневную жизнь каждого. Сунай утверждает, что если люди будут верить в республику, то всё удастся. Но в стране Памука главный товар – это ирония. Она цветёт круглый год, даже когда все остальные поля пусты. Турки живут на ней, оставляя ещё и на экспорт. Поэтому, когда один из героев Памука говорит другому, что волноваться не о чем, мы слышим, как автор бьёт тревогу. Когда герой утверждает, что турецкий народ будет счастлив и достигнет стабильности, когда станет современным, мы слышим иронический смех автора, даже когда не уверены, что поняли шутку. Единственное, что, как кажется, переносит иронию – это сам снег, накапливающийся веками, слой за слоем, консервирующий историю, замораживая жизнь и затмевая солнце. И всё же это снег Памука, искусственный и современный, как и всё в его работах. Этот снег идёт в пустыне и в джунглях в тех же количествах, что и на полюсах; глобальное потепление от него не защитит. Он охватывает весь мир.

В начале одной из лучших сцен Памука Сунай произносит фразу, задающую кульминацию «Снега». Это старый актёр, продюсер, конферансье и ко всему этому умный парень, как-то нашедший себе место в министерстве культуры в турецкой провинции. Он во многом комический герой, словно взятый в аренду из фильмов вроде «Приятель Джои» или «Парни и куколки»; не ожидаешь встретить его в мрачном мире «Снега». Его должность в Карсе – что-то вроде пиарщика современности, Просвещения, светского гуманизма. Речь Суная пестрит клишированными версиями убеждений среднего читателя «Dissent», идей, за которые некоторые из нас (возможно, и сам Памук) согласны умереть. Из-за этого его присутствие оказывается озадачивающим. Мы выслушиваем его слова и думаем: «Неужели я верю в это? Ох!». Но, дочитав книгу, понимаем, что стоит переживать за него из-за всего, что ему пришлось пережить – или точнее из-за всего, что с ним делает Памук. Комедию автор превращает в трагедию.

Сунай говорит своим друзьям ничего не бояться. В мире Памука это запускает сирену. Какие несчастья поджидают этого человека? «Снег» уже почти закончился, по крайней мере, нам не придётся долго ждать ответа. С другой стороны, ожидание будет для нас вечным. Ответ Памука только поставит новые вопросы, вычертит ленту Мёбиуса, которую сам писатель называет «тайными смыслами». Обычная для Памука ирония: человек, ратующий за ясность и открытость, скоро сам станет тайной, которую никто не сможет раскрыть.

События «Снега» происходят в сложные времена, заканчивающиеся вооружённым государственным переворотом. Некоторые мои турецкие студенты думают, что Памук имеет в виду восстание 1980 года, другие считают, что неправильно указывать конкретную дату: цель Памука в создании «образа типичного восстания после 1970 года». Но сначала Сунай хочет поставить спектакль, который поднимет жителей Карса на восстание за республику. Он верит, что это позволит преодолеть их проблемы, наиболее серьёзные из которых – экономический кризис и безработица – если только люди поверят в это. Он надеется, что в конце концов им это удастся. Когда он говорит, что эти люди современные, он имеет в виду, что они знают, чего хотят: бороться за право думать самостоятельно, за право любить, за право быть счастливым. Даже если конфликты возникнут между современными людьми, между современными ценностями: «Не бойтесь». Это классический гуманный взгляд на современность, его приняли Стендаль, Эмерсон, Виктор Гюго, Джордж Элиот, Джон Дьюи, Маргарет Мид. Сунай считает, что предреволюционная Турецкая Республика может реализовать эти классические идеи.

Кедифе не хочет исполнять эту роль. Среди её родственников есть злобные и враждебно настроенные люди, которых она не хочет провоцировать. Но Сунай насильно заставил её согласиться. Всё идёт как надо до самой кульминации: оказывается, что ружьё заряжено боевыми пулями, а кровь, окропившая сцену, настоящая, и Сунай на самом деле умирает. Зрители начинают кричать. Солдаты входят, но уже поздно. В здании столпотворение и хаос. Мы и так чувствовали, что что-то подобное должно было произойти; Памук-гражданин в ужасе. Но по правилам драмы, где обыденная жизнь становится кровавым хоррором, Памук-автор спокойно сидит у себя дома.

Это событие будет в равной степени неожиданным для читателей Памука и для людей, оказавшихся на спектакле или расследующих это дело полицейских. Как Сунай мог не знать о ружье? Должны ли мы думать, что он подстроил своё убийство? Если это так, то Кедифе не знала об этом. Когда она осознаёт, что произошло, то приходит в ужас. И даже хотя это происходит против её воли, сам факт убийства уничтожит её жизнь куда эффективнее, чем предписанный религией платок.

О чём он думал? Какой внутренний демон заставил этого человека, отрицавшего всё дьявольское, поступить так? Во всём этом таинственном деле ясно одно: эти выстрелы уничтожили оптимистичные взгляды Суная на современность. Как  он и полагал, ночь точно выражала, что такое современность. Но это была кошмарная современность, мало понимающая себя, полная психических отклонений и экзистенциальных ловушек, в которые попадают люди и уничтожают себя. Сунай хотел показать великолепие современности, но гвоздём его программы оказалась современная смерть. В общем-то именно в этом ироничность всей истории двадцатого века. (Будет ли двадцать первый век лучше? Судить ещё слишком рано).

Провидческие способности нарастают с убыванием его жизненных сил. Перед тем как умереть, он произносит лишь одну фразу: «Им никогда не стать современными, они ничего не понимают в современном искусстве». И это, без шуток, отличный образец чёрного юмора. Но зачем людям разбираться в современном искусстве? Что может оно им дать? Памук даже не пытается ответить на этот вопрос, но вот с чего можно было бы начать: глобальный горизонт, бесконечный поток эмпатии, восприимчивость к иронии и сложности, способность охватить противоположные идеи и верить в них одновременно. Поэт Джон Китс на смертном одре назвал это «негативной способностью». Вымученная последняя фраза Суная – его первое произведение искусства. Тяжёлые испытания, через которые проходит Сунай, позволяют Памуку показать, что современное искусство – это то, за что можно умереть – или ради чего стоит жить.

В «Снеге», как и во всех своих лучших текстах, Памук создаёт драму современной жизни, движущейся в сторону радикальной поляризации. Современные люди находятся под постоянным давлением, и они понимают это. Что можно с этим сделать? Есть два противоположных способа справляться: 1) можно стремиться к максимально возможной открытости; для Памука к ней ведёт современное искусство, она – причина его расцвета и смысл его существования; или же 2) можно установить жесткую закрытую систему, из которой первыми будут исключены художники и писатели, которым современная жизнь дороже, чем кому-либо другому. Памук открыто заявляет, что он стремится к исполнению первого сценария, но его пугает дикая популистская сила второго. Он выбирает первый путь не только потому, что это вариант, верный для него с этической точки зрения, но и потому, что он приведёт не только к большему и более полноценному, но и к более стабильному и долгому счастью действительно современного мира. И всё же для того, чтобы исполнить все свои гуманные обещания, первый сценарий должен найти способ включить второй. Иначе говоря, модернизм должен как-то включить людей и силы, которые хотят разрушить его, чтобы продолжить существовать.

Усложняет эту задачу — но также делает её более серьёзной и всеобъемлющей — то, что главный противник модернизма не «традиция», как говорили в дни моей молодости, но нечто более странное и гораздо более сложное, что можно называть современным антимодернизмом. Больше, чем кто-либо после Томаса Манна, Памук понимает его историческое значение.

Антимодернизм потряс мир, восторжествовав в Третьем Рейхе. После поражения нацистов в 1945 году либералы, а среди них и мои родители, думали, что он тоже был побеждён и наступала эпоха открытости и честности. Увы, всё сложилось иначе. Антимодернизм всё ещё способен достучаться до людей и постоянно возвращается на историческую арену, несмотря на все свои поражения. Он хорошо вписывается в большинство политических систем; он объединяет некоторых левых – не тех, к кому отношусь я, и не тех, к кому причисляет себя Памук – с традиционными правыми. Он преследовал нас всю вторую половину двадцатого века и всё ещё не отмер и процветает.

Антимодернизм одновременно и пугает, и зачаровывает Памука. Он вдохновляет одного из лучших его героев, симпатичного казанову и харизматичного демагога Ладживерта. Главным голосом современного искусства в романе является поэт Ка. Конфликт между Ка и Ладживертом – один из двигателей сюжета. Один из важнейших моментов их конфликта вращается вокруг Ипек, сестры Кедифе, запоминающейся и независимой женщины, одной из лучших героинь Памука. Она любит обоих, она спит с каждым из них, и они борются за неё. Выберет ли Ипек поэта модернизма или гения антимодернизма? Памук придаёт ей особое внутреннее сияние, которое заставляет нас переживать за неё. Какое-то время мы уверены, что судьба мира зависит от того, как разрешится этот любовный треугольник. (Памук говорил, что читателям не нравятся его героини и то, как он пишет о любви. Надеюсь, его можно убедить, что он ошибается в этом!)

Ka и Ладживерт разговаривают без конца. Или, точнее, Ка говорит. Он пытается переспорить и убедить. Ладживерт вещает; он говорит с одним человеком ровно так же, как он говорил бы перед забитым стадионом. «Демократия, свободы, права человека не имеют значения» на Западе, — утверждает Ладживерт. — Запад хочет лишь, чтобы весь остальной мир повторял за ним, как обезьяны…» Ка пытается доказать, что для Запада конца двадцатого века большое значение имеет разнообразие. Ладживерт просто отмахивается от этого. «Есть один только Запад и одна-единственная западная точка зрения. И мы занимаем противоположную». Кто такие «мы» в этом предложении? Ладживерт использует императорское «мы»? Или он пытается выступать от всего незападного мира? Чем бы это ни было, это перспектива, с которой люди взаимозаменяемы. Так он относится к женщинам, и он находит немало женщин (и даже сильных женщин), которые рады, что с ними так обращаются. Так он относится и к невинным детям: он манипулирует воинствующими молодыми последователями, заставляет их провоцировать армию на применение к ним силы, но их последними словами будут: «Пожалуйста, не рассказывайте ничего нашим матерям».

Ладживерт – глава воинственного исламского движения, но при этом он никак не выражает свои религиозные убеждения. Он холодный, не способный на эмпатию,  циничный манипулятор-оппортунист. Если его можно описать одним словом, то это будет слово, которое стал использовать великий русский писатель девятнадцатого века. Нигилист. После первой встречи с ним Ка был в отчаянии. Он чувствует себя беспомощным, как те, о ком в своём стихотворении «Второе пришествие» У.Б. Йейтс писал:
…лучший
Ни в чём не убеждён, тогда как худший
Горячим напряженьем переполнен2Перевод позаимствован отсюда.

Ладживерт осуждает сексуальную свободу Запада, но этот нигилист закрывает глаза на то, что в Турции он сам изведён несколькими одновременными любовными связями. Он в отношениях с Ипек и Кедифе. У него есть и другие девушки, которые знают об этой ситуации. Они бросаются на него, как поклонницы на рок-звезду; они полностью им увлечены и готовы с радостью провести с ним всю свою жизнь. (Ипек и Кедифе могли бы стать отличным дуэтом сестёр для классической песни у костра, например, «My Man» или «All of Me».) Сексуальная жизнь Ладживерта кажется какой-то пародией на исчезнувших османских султанов или пашей с их гаремами. Но его власть над женщинами постмодернистская, его заводит подчинение свободных. Памук ставит на обочине стрелки, указывающие на Великого Инквизитора Достоевского. В любом случае, что женщины находят в Ладживерте? Единственное, на что они указывают, когда пытаются ответить на этот вопрос – полная и непоколебимая уверенность, вводящая некоторых из них в гипнотический транс.

Ка понимает, что ему нужно разобраться в своих убеждениях, чтобы предложить Ипек счастье, которого ей не получить в Карсе. Ему нужно вынести урок из своей более чем десятилетней ссылки в Западной Германии:

На Западе они живут по-другому. Не так, как здесь; они не хотят, чтобы все думали одинаково. Каждый, даже самый обычный лавочник хвастается своими личными взглядами…

Ка понимает, что свобода «самого обычного лавочника» в западном городе в 2000 году – невероятное историческое достижение, и наш современный поэт с гордостью подтвердил бы это. (Любой из главных героев Кафки был бы рад закупиться в магазинчике этого лавочника.) С ней идут и другие добродетели: честность, многогранность, уважение, настоящая любовь, возможность вести правдивый и равный диалог длиною в жизнь, общение с другими людьми, доступ к относительно свободным и открытым СМИ и билет в страну, где индивидуальность Ипек получила бы признание, где она сможет насладиться свободой города и где она не будет зависеть от семьи или мужа. Ка уверен, что они с Ипек были бы не просто счастливой парой, но и вместе выступали бы за что-то большее. И это что-то можно было бы назвать современным либерализмом. Наибольшей проблемой в сложившейся ситуации, как она видится Памуку, является то, что всё это нельзя реализовать дома. Для этого им надо бежать.

Ипек взволнована этим замыслом. Ненадолго она выскальзывает из хватки Ладживерта; Памук описывает несколько любовных сцен Ка и Ипек, страстных и нежных одновременно. И она жаждет новой жизни в Германии с ним и прямо сейчас.

«Мы будем очень счастливы, когда попадём в Германию, — сказала Ипек, охватив руками шею Ка. — Расскажи мне о кинотеатрах, в которые ты будешь меня водить».

«Во франкфуртском музее кино есть кинотеатр, в котором показывают недублированные артхаусные фильмы ночью каждую субботу, – сказал Ka. – Мы зашли бы в один из ресторанов у вокзала и взяли бы дёнер и маринованных огурцов. Вернувшись домой, мы бы отдыхали перед телевизором. Потом мы займёмся любовью. Мы сможем прожить на моё пособие политического беженца и на деньги, которые я буду получать за чтения моего нового сборника стихотворений – и нам не придётся делать ничего другого».

«Прекрасно», – сказала она.

Какая милая фантазия! Их любовь кажется такой сильной из-за того, что мы знаем, что им пришлось самим сделать кровать. Если страстная любовь позволяет, как говорит Джон Донн, паре «каморку превратить в мирозданье»3Перевод Г. М. Кружкова, то нам дают увидеть, как эта пара строит свою комнату, создавая общее пространство для жизни. До того, как добраться туда, им пришлось бороться с собой и с другими: ему надо было вырваться из внутренней изоляции и уделить внимание кому-то другому, а ей пришлось вырваться из любящей, но сковывающей семьи и избавиться от властного любовника, которому она всё ещё была согласна подчиняться. Чтобы модернизм исполнил свои обещания, ими нужно поделиться с кем-то ещё. Достижение этой точки взаимности требует побед в ужасных битвах, в битвах, которые хорошие люди могут проиграть, не допустив ни одной ошибки.

Слова Ипек («мы будем очень счастливы, когда попадём в Германию») настолько трогательные и душераздирающие, что заслуживают отдельного внимания. Я знаю, что связи между Германией и Турцией имеют долгое прошлое и доходят до времени, когда Германия была задворками Европы, а Османская Империя была одной из сильнейших стран мира. Что же говорит нам факт, что умная и добрая турчанка мечтает о Германии? Глубокая тьма объединяет Турцию и Германию: обе страны виновны в геноциде. Тьма даже гуще. В 1942, когда один из приближенных Гитлера спросил его о возможном вопиющем воздействии «экстренных мер» нацистов против евреев, фюрер, как говорят, воскликнул: «Кто помнит об армянах?» Так массовые убийства армян турками во время Первой мировой войны, ужасные и сами по себе, стали прецедентом для ещё более страшного преступления. Более того, подобная политика росла из убеждения, что возможно не только отобрать у людей жизнь, но и уничтожить память об их жизнях; так что «правильно» исполненный геноцид никогда не стали бы критиковать, потому что о жертвах никто и не помнил бы.

Но в действительности послевоенные правительства Германии прилагали огромные усилия чтобы помнить: людей, которых убили, способы, которыми их убивали, людей, которые виновны в преступлении, и механизмы, при помощи которых всё отрицали и скрывали. Геноцид настолько необъясним, что мы до сих пор не можем понять, как вышло, что его допустили; борьба за память и понимание должна продолжаться. И эта борьба помогла сделать Германию более открытой и внимательной к людям страной, чем когда-либо до этого.

В то же время Турция, как кажется, тяжело трудилась над уничтожением памяти. Около полувека назад Анонимные Алкоголики нашли термин, точно описывающий Турцию: стадия отрицания. И Ипек, и её создатель верят, что страна в стадии отрицания отравляет свои колодцы жизни и освобождает место для ещё большей темноты. Поэтому Ипек так волнует возможность уехать. Поэтому многие турки видят в современной Германии и немецкой культуре источник света. Германия решила честно и в открытую говорить о геноциде. Это должно было быть одной из причин того, почему спустя полвека после первой волны эмиграции в Германию многие турецкие интеллектуалы всё ещё видят в этой стране землю обетованную.

Добраться туда – это, возможно, героический поступок для Ка и Ипек. Но их жизнь там будет негероической, обычной, «нормальной». Когда я рос в Бронксе, в годы после Второй мировой туда приехали многие евреи, недавно перенёсшие ужасы концлагерей. Я встретил их, когда они были мясниками, пекарями, ювелирами, портными, таксистами, хозяевами магазинов. Они были такими же «самыми обычными лавочниками», о которых говорил Ка – простые евреи из Бронкса, которые ходят в кино и ругаются на своих детей (многие из них были моими одноклассниками и друзьями), чтобы те делали свои домашние задания. Но хотя почти никто из них и не любил говорить об этом, всего несколько лет назад некоторые из них были ещё и героями сопротивления. Они перенесли ужасные страдания, но, пережив их, они получили шанс стать людьми, как того хотят и Ка, и Ипек.

Предшественником пары Ка и Ипек в современной культуре является архетипическая пара времён Великой французской революции: Папагено и Папагена из Волшебной флейты Моцарта. Ка и Ипек – современное воплощение, вариация темы Моцарта два столетия спустя.  Их объятия будут освещены во всех современных медиа: кино и телевидением, Интернетом и американской мечтой – мечтой о недублированной Америке (Памук подчёркивает это). Америка дана в форме настолько сырой и настолько прямолинейно, насколько они могут себе это представить. Американцы могут гордиться тем, что они часть столь желанной этой парой мечты и цель их гонки за счастьем.

Почему бы им не иметь всего этого? В действительности только резкое вмешательство автора в самую последнюю минуту останавливает героиню и не пускает её на поезд к свободе. Возможно, Памук думал, что так история будет лучше, и, возможно, он прав. Наверно, истории о разбитой любви более трогательны, чем истории о любви счастливой. Или даже так: лучшие истории любви – истории о счастливой, но после этого разбитой любви: так читатели смогут понять обе возможные ситуации. Таковы «Ромео и Джульетта» или «Прощай, оружие», более современный пример.

Но есть разница между логикой романа и логикой истории. В начале двадцать первого века наша история может оказаться более открытой, чем наша литература. По всему свету огромное число примеров людей, переживших кошмарные ситуации. И в Америке они нашли себе место, чтобы вдохнуть свободно. По выходным на Геральд-сквер, на Телеграф-авеню, в торговых центрах или в любом другом месте Америки, о котором ни я, ни Памук никогда не слышали, можно найти полные жизни пары, очень похожие на Ипек и Ка (часто они отличаются по цвету кожи), таскающиеся со своими детьми в ультрамодных вязанных вещах. Мы могли бы дать им девиз: «Модернистский либерализм жив».


оПУБЛИКОВАНО В ЖУРНАЛЕ dISSENT ВЕСНОЙ 2009 ГОДА
оБЛОЖКА: Tuncay / Flickr

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. Американский журнал, в котором была опубликована эта статья
2. Перевод позаимствован отсюда
3. Перевод Г. М. Кружкова

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *