Через мультивселенную: как концепция нескольких миров может повлиять на ход истории?


Перевод: Мария Колясникова
Коррекция, редакция: Константин Макаров, Маргарита Баранова

by ANDREW CRUMEY


Параллельные миры

Если представить, что наш мир — лишь один из множества других миров, сможем ли мы всё так же доверять нашим представлениям об успехе, прогрессе и морали?


Неожиданно сильный старт Энди Маррея, сыгравшего против Роджера Федерера на Уимблдонском турнире в 2012 году настроил колумниста the Daily Telegraph Мэтью Нормана на научно-фантастический лад. «Всё это выглядит так, будто мы попали в одну из тех параллельных вселенных, среди которых с беззаботной лёгкостью путешествует Доктор1Им. в виду персонаж сериала «Доктор Кто»». Год спустя эта альтернативная вселенная стала реальностью, Маррей выиграл турнир, а журналистам лишь осталось использовать привычный образ в отношении других спортсменов. Подмечая сходство между Энди Марреем и двукратным чемпионом Джонни Мэрреем, который, несмотря на свою победу в турнире, до сих пор арендует квартиру и ездит на Ford Fiesta, Daily Mail заявляет: «Разгадка проста — эти два чемпиона, разделяющие страсть к теннису, живут и работают в параллельной вселенной».

Как родилась идея о параллельных вселенных? Наиболее очевидный её исток — научная фантастика. В 1960-х капитан Кирк встречает самого себя в одном из эпизодов сериала «Звездный путь» под названием «Зеркало, Зеркало», а в романе Филипа К. Дика «Человек в высоком замке» (1963) представлена альтернативная версия нашего мира, где США оккупированы фашистами. С тех пор идея параллельных вселенных стала крайне популярна. Именно она легла в основу сюжета романтической комедии «Осторожно, двери закрываются» (1998) и романа Филипа Рота «Заговор против Америки» (2004), в котором летчик-антисемит Чарльз Линдберг одерживает победу над Рузвельтом на выборах США. Но существуют и научные обоснования идеи существования параллельных вселенных. В 1935 году Эрвин Шрёдингер представил миру свой знаменитый мыслительный эксперимент, в котором кот был помещён в коробку, а его жизнь или смерть зависела от квантового события. А в 1957 году американский физик Хью Эверетт развил квантовую теорию параллельных миров, предположив, что во время открытия ящика, в котором находится кот, происходит расщепление вселенной на две: в одной кот жив, в другой мёртв.

В последнее время физики бойко поддерживают идею потенциальной множественности миров. Ричард Фейнман, например, утверждал, что, переходя из точки А в точку Б, свет использует все возможные пути, но видим мы лишь один из них – самый быстрый, нивелирующий для нас все остальные. В книге «Мир в ореховой скорлупке» (2011) Стивен Хокинг иронически рассуждает о мультивселенных, провозглашая «научным» тот факт, что где-то существует параллельная вселенная, где Белиз2Государство на восточном побережье Центральной Америки выиграл все до одной золотые медали на Олимпийских играх. Для Хокинга вселенная – это что-то вроде «космического казино»: бросаешь кубик и не знаешь, что выпадет, все варианты потенциально реальны, но лишь один из них становится частью нашей действительности.

Удивительно, но идея параллельных вселенных куда старше, чем ранее озвученные исследования. Она появляется в философии и литературе с древнейших времен. Даже сам термин «мультивселенная» нельзя назвать современным. В одной из своих журнальных статей 1895 года Уильям Джеймс3Американский философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма упоминает «мультивселенную опыта», в то время как поэт Фредерик Орд Уорд в своем сборнике «English Roses» («Английские розы») в 1899 году придаёт этому термину мистическое звучание: «Внутри, снаружи, нигде и везде / Мультивселенная, краеугольный камень могущества».

Одним из родоначальников идеи о мультивселенной стал Демокрит. Он верил, что вселенная состоит из атомов, двигающихся в великой пустоте. С течением времени эти атомы бесконечно соединяются и распадаются, а мир вокруг нас — лишь одна из множества потенциально возможных их комбинаций. Для эпикурейцев, которые считали, что атомы иногда способны спонтанно менять траекторию своего движения, будущее не было предопределено принципами механики, как считал Демокрит. Они верили, что существует множество альтернативных вариантов его развития. Эпикуреизм стал учением, которое сохранилось до времён Римской империи не только как физическая теория, но и как философия жизни в целом. Это учение прославляли Лукреций в своей поэме «De Rerum Natura» («О природе вещей») и Цицерон в одном из пассажей «The Academica» («Учении академиков»): «Могли бы вы поверить, что существует бесконечное множество миров… и точно так же, как мы в эту секунду сидим рядом с Балием и смотрим на Путеола, существует бесконечное множество людей, находящихся в тех же местах, носящих наши имена, обладающих нашими заслугами и достижениями, одного с нами ума, телосложения, возраста, обсуждающих сейчас то же самое»?

Для эпикурейцев, сторонников атомизма, вся история — последовательность случайностей. Они считали, что жизни людей подчиняются законам материи или чистой случайности, а не воле богов, и исход событий везде и всегда непредсказуем и изменчив. А Ливий (не сторонник атомизма, но тоже верящий в случайность) рассуждал о том, что могло бы произойти, если бы Александр Македонский завоевал Италию. Христианские историки впоследствии старались воздерживаться от подобных сценариев типа «А что, если?». Они считали, что именно божественное провидение руководит жизнями людей. Как сказал об этом шекспировский Гамлет: «Есть, стало быть, на свете божество / Устраивающее наши судьбы по-своему».

В XVII веке математик и философ Готфрид Вильгельм Лейбниц представил новое видение концепции мультивселенной. Его занимало то, что так много естественных процессов «оптимизированы» — площадь поверхности мыльных пузырей меньше из-за сферической формы, лучи света перемещаются в космосе кратчайшим путем. Обнаружив во всём этом божественное участие, Лейбниц предположил, что каждая деталь вселенной оптимизирована богом. Именно так появился «оптимизм», идея (безжалостно пародируемая Вольтером в «Кандиде») о том, что мы живём в лучшем из всех возможных миров. Объясняя в рамках своей теории проблему существования зла, Лейбниц использовал изображение бесконечной пирамиды, в каждом из сегментов которой расположен потенциально возможный мир. На самой вершине пирамиды расположен единственный реальный мир, в котором живём мы. Лейбниц моделирует всё множество возможных жизней печально известного Секста Тарквиния, размышляя о том, что в большинстве секторов пирамиды Секст ведёт праведную жизнь и лишь в секторе на самом верху пирамиды он насилует Лукрецию и подвергается изгнанию. Почему именно это лучший из возможных миров? Потому что его изгнание приводит к основанию Римской республики: злой поступок приводит к великому благу. Или, как говорят оптимисты в наши дни, пытаясь примириться с провалом: «Всё, что ни делается, всё к лучшему».

В отличие от атеиста Демокрита, Лейбниц настаивал на том, что все возможные миры существуют исключительно в сознании бога и именно он выбирает один из них для того, чтобы сделать его реальностью. Будто голограмма, выбранная им, вселенная проецируется в сознание каждого и кажется нам реальной из-за «принципа гармонии». Истинным этот мир делает великодушие бога: он бы не стал зло подшучивать над нами, заставляя поверить в реальность несуществующего мира. В дальнейшем эта идея надолго будет забыта, лишь столетия спустя сценаристы вернутся к нему в мрачновато зловещих «Шоу Трумана» (1998) и «Матрице» (1999).

Поэма Александра Поупа «Опыт о человеке» (1734) помогла утвердить теорию Лейбница об оптимизме («Что бы это ни было, это правильно»), и лишь в XIX веке мы можем заметить возвращение к идее о том, что мир мог быть результатом простой случайности. Британский ученый Исаак Дизраэли, отец будущего премьер-министра Бенджамина, в 1823 году рассуждал о том, что «часто лишь одно событие способно изменить судьбы людей и народов». В своём эссе «О событиях, которые не произошли» (1830), Дизраэли отдает дань древнему примеру Левия, пытаясь ответить на вопрос «А что, если?» с точки зрения истории. Он изображает Кромвеля заключающим союз с Испанией, а Великобританию мусульманским государством под сарацинским господством, где «мы бы могли носить тюрбаны, расчёсывать наши бороды вместо того, чтобы их сбривать, а наша архитектура была бы более великой, чем архитектура Греции».

Эссе Дизраэли — один из первых примеров «альтернативной истории», жанра, который Филип Дик и многие другие будут использовать в дальнейшем, часто подрывая самонадеянное заблуждение правящих элит о том, что власть была уготована им свыше. До этого французский переворот доказал, насколько почва для подобных пересмотров плодородна. Луи Жоффруа в своём романе «Napoléon et la conquête du monde» («Наполеон и завоевание мира») (1812) перенёс победоносного императора в Великобританию, а затем в 1854 году в романе Джозефа Майера «Histoire de ce qui n’est pas arrive» («История того, что никогда не случалось») Наполеон оказался в Индии. Шарль Ренувье в своей «Альтернативной истории» («Uchronie») (1876) представил основательное переосмысление истории Европы. Самый интересный пример — произведение Луи Огюста Бланки «L’éternité par les astres» («К вечности через звёзды») (1872), где он предложил обновленную версию теории Демокрита о мультивселенной и использовал теорию атомов XIX века для того, чтобы обосновать тот факт, что где-то существуют физически реальные планеты, на которых Наполеон выиграл битву при Ватерлоо. Бланки, всю жизнь выступающий в роли революционного подстрекателя, при любом режиме, в конечном счёте, оказывался в тюрьме. Парижская коммуна требовала его освобождения для того, чтобы он смог стать их президентом, а Карл Маркс заявил, что, исполнись их желание, возможно коммуна так и не распалась бы. Но взгляды Бланки даже Марксу и его соратнику Фредерику Энгельсу казались слишком левыми, последний даже объявил его анархистом.

Как и Энгельс, Бланки баловался размышлениями о науке. Он был достаточно осведомлён в области современной науки для того, чтобы оценить, как близки к правде две великие теории того времени: термодинамическая и теория естественного отбора. Он также мог оценить глубокую связь между политическими идеологиями и научными интерпретациями. Именно Маркс заметил, что теория естественного отбора была основополагающей составляющей капитализма, если не принимать в расчёт концепцию классовой борьбы. Бланки наверняка оценил бы это наблюдение.

Маркс изучал теорию атомов Демокрита в своей докторской диссертации по философии, и его собственная историческая теория была столь же механической: окончательная победа пролетариата была так же неизбежна, как и падение яблока. Суть истории — это развитие, и она может двигаться только в одном направлении, подталкиваемая классовой борьбой. Для Бланки атомизм предполагает существование множества вселенных и планет, на которых революция одержала победу, или где революция проиграла или проигрывает прямо сейчас. Каждый момент — это, по сути, бесконечность в космосе, повторённая в разных местах во всевозможных вариациях. При таком взгляде исторический прогресс — иллюзия, местное явление, не играющее большой роли для великой мультивселенной.

Мрачный, но выверено рациональный взгляд Бланки можно воспринимать, как псевдонаучный аналог другого кошмара образованных умов XIX века: тепловой смерти Вселенной или вымирания видов. Эта теория позднее захватила критика и философа Вальтера Беньямина.

В 1920 году Беньямин занялся исследованием Парижа XIX века, который в дальнейшем должен был стать исследовательским проектом The Arcades Project, но так и остался лишь беспорядочной мешаниной цитат и комментариев из-за его смерти в 1940 году. Одним из ответвлений этого проекта стало эссе «On Some Motifs in Baudelaire», в котором Беньямин объясняет возрастающий спрос на азартные игры и спекуляции тем, что каждый раз бросая кубик, перед нами предстаёт новое начало, новый мир. Он сравнивает это с конвейерным производством ремней, где каждый компонент совершенно новый, но идентичен предыдущему. Машинный оператор проводит весь день, бесконечно повторяя одно и то же простое физическое действие, а после работы развлекается, делая то же самое перед игральным автоматом. Механизированный мир, как и сам капитализм, постоянно предлагает всё новые ложные надежды, хотя на самом деле единственная вещь, которая необходима ему для поддержания существования — это чувство всё возрастающей нужды.

Для Беньямина принципиально новым в восприятии мира XIX века была толпа – статистическая масса. Он не ссылался на термодинамику или теорию естественного отбора, а вместо этого использовал романы Эрнста Теодора Амадея Гофмана «Угловое окно кузена» («The Cousin’s Corner Window») (1822) и «Человек толпы» Эдгара Аллана По, драматизирующие этот новый образ мысли, ориентированный в первую очередь на коллективное нежели индивидуальное. Вместе с этим возрастала и роль случайности в человеческой жизни. В деревне вы не столкнётесь с незнакомцем, который изменит вашу жизнь, а в городе это вполне возможно.

В ходе исследований Беньямин обнаружил, что Бодлер особенно восхищался Бланки, и возможно именно так, в конце 1930-х Беньямин прочёл «К вечности через звёзды», воодушевлённо написав об этом своему другу-философу Марксу Хоркхаймеру. Беньямин считал, что теория Бланки — это капитуляция перед всем, против чего сражались былые революции; представление буржуазного существования в виде космологической модели, в которой его миры лишь копии друг друга, будто товары массового производства, вызывающие лишь апатию и скуку.

Примерно в то же время, по чистой случайности, книгу Бланки прочёл Хорхе Луис Борхес в Аргентине, показав её после этого своему другу, в прошлом писателю Адолфо Биойу Касаресу.  Книга вдохновила Касареса написать рассказ «La trama celeste» («Козни небесные») (1948), в которой пилот попадает в катастрофу и оказывается в параллельном мире. Сюжет книги строится на том, что страницы в изданиях книг Бланки по-разному пронумерованы в разных вселенных.

Борхес и сам упоминает Бланки в своем эссе «A History of Eternity» («История бесконечности») в 1936 году. Для Борхеса идея Бланки носит божественную природу будто архив, который он описывает в своем рассказе «The Library of Babel» («Библиотека Вавилона») (1941) — здание, вмещающее все возможные книги, состоящие из случайно сгенерированных текстов. Борхес не учёл в своем рассказе, как много световых лет бедной душе придётся потратить на то, чтобы найти хотя бы одну страницу, достойную того, чтобы её прочитать. Для любого обычного человека эта библиотека была бы олицетворением хаоса и лишь, и только в глазах старомодного литературного мыслителя это место приобретает некую упорядоченность. Однако для Беньямина мультивселенная — не просто интеллектуальная игра, а изобличающее отражение общества, которое её породило.

В предполагаемом вступлении к «The Arcades Project» Беньямин сравнивает мультивселенную Бланки с поэмой «Les sept vieillards» («Семь стариков») (1857), в которой используются 7 одинаковых стариков, представленных одним человеком, размноженным и вовлечённым в 7 печально известных сюжетов. Это, как утверждает Беньямин, образ самой современности. Неминуемым следствием такой дегуманизации стал подъём фашизма. В одном из своих последних эссе о философии истории Беньямин утверждает — чтобы понять фашизм, нам нужно осознать, как при репрессивном режиме каждый день становится испытанием.

Принимая во внимание тот факт, что Вторая Мировая война стала архетипичным переломным моментом для альтернативной истории, мы можем предположить, что угроза фашизма способствовала росту популярности романов о параллельных мирах в 1940-х — иногда как стремление сбежать от действительности в мир фантазий, как в фильме «Прекрасная жизнь» (1946), а иногда как предупреждение об альтернативе, которая была так близка. Например, в рассказе Борхеса «Tlön, Uqbar, Orbis Tertius» («Тлён, Укбар, Орбис Терциус») (1940) выдуманный мир приводит к крушению нашей реальной действительности. Год спустя Борхес вновь обратился к теме множественных вселенных в шпионском рассказе «The Garden of Forking Paths» («Сад расходящихся тропок»). Когда американский физик Сет Ллойд встретил Борхеса в общем зале Кембриджа в 1983 году, он спросил его, знает ли он, что его история пугающе схожа с концепцией Хью Эверетта о множественности миров. Борхес никогда не слышал об этом раньше, но сказал, что его не удивляет, что физика иногда идет по стопам литературы. В конце концов, физики — тоже читатели (литературы и истории).

Теории Эверетта, Фейнмана и других учёных высоко техничны, но физики, стремясь объяснить их более простым языком, прибегают к тем же образам и метафорам, что и все остальные за всю историю человечества. Идея Фейнмана о том, что свет всегда проходит по кратчайшему пути — по сути тот же Лейбниц, только без вовлечения бога. Можно сказать, что современный оптимизм больше не является верой в то, что всё идеально. Это скорее вера в то, что в космической лотерее любой может стать победителем вне зависимости от того, являетесь ли вы Энди Мюрреем или просто покупаете лотерейный билет.

После изучения теоретической физики я выбрал безобидное ремесло писателя, в то время как многие мои сверстники занялись финансами. Посмотрим, куда нас это приведёт. Оптимизм — это конечно хорошо, но иногда учёным нужно напоминать, что факт — это то, к чему нужно относиться бережно.


Опубликовано 02.09.2013 на Aeon
Обложка: Marianne Gunderson

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. Им. в виду персонаж сериала «Доктор Кто»
2. Государство на восточном побережье Центральной Америки
3. Американский философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *