«Джейн Эйр» — тайное любовное послание?


Перевод: Станислав Ефимов
Коррекция, редакция: Константин Макаров, Маргарита Баранова


Летом 1846-го года Шарлота Бронте столкнулась с двумя кризисами. Оба она хотела сохранить в тайне.

Первый заключался в том, что из-за катаракты её отец стремительно терял зрение. Почему же это было так страшно?

Патрик Бронте был приходским священником и довольствовался малым, но постоянным доходом, не говоря о социальном статусе духовного лидера общины; жил в просторном доме пастыря вместе с семьёй и прислугой.

Его дети — на тот момент уже взрослые — наслаждались счастливым и беззаботным детством в Хавортском пасторате. Важнейшим делом для всех четырёх было постоянное литературное творчество, проза и поэзия. Практически всё оставалось неопубликованным. Когда они достигли зрелости, настало время для молодых Бронте найти работу, чтобы помогать семье. Не вышло. Шарлотта, когда ей было 19, и, позже, Анна, в свои 20, немного поработали гувернантками. Двадцатилетняя Эмили несколько месяцев преподавала в школе-интернате для девочек, но вскоре все вернулись домой. Бренуэлл, тоже двадцатилетний, пытался работать домашним учителем в доме священника, но завязал любовный роман с хозяйкой дома, за что был изгнан.

И вот, над всеми нависла угроза отцовской слепоты. Потеряв зрение, он сразу же терял бы пост приходского священника, дом для своей семьи и даже социальный статус. А с детьми, которые не слишком-то преуспевали в заработках, как они могли выжить?

Это был семейный кризис. Такой, щекотливые детали которого приличные викторианские семьи предпочитали держать при себе.
Будучи старшей из дочерей, Шарлотта чувствовала ответственность за спасение своей семьи. Она взвалила на себя заботу об отцовском здоровье: нашла в Манчестере специалиста, который согласился прооперировать глаза, и назначила день операции.

Пока Шарлотта хлопотала об отце, она мучилась вторым, неизвестным никому, личным кризисом. В феврале 1842 года Шарлотта и Эмили отправились в Брюссель за уроками французского: сёстры рассчитывали, что этим привлекут больше студентов в собственную школу и тем самым получат финансовую независимость для своей семьи. Там Шарлотта в свои 26 лет влюбилась в Константина Эже, супруга владелицы школы. Вернувшись в январе 1844 года домой, Шарлотта начала писать ему страстные любовные письма, в ответ на которые сначала получила осторожный и отстранённый ответ, а потом и вовсе — молчание.

Терзаемая «жгучими сожалениями», Шарлотта отвезла отца в Манчестер в августе 1846 года. На протяжении дней и недель, последовавших за операцией, пока отец вынужден был давать отдых глазам в специальной тёмной комнате, девушка начала писать роман, которому суждено было стать «Джейн Эйр».

Как же с помощью прозы она намеревалась бороться с двумя кризисами? На что рассчитывала?
Конечно, на деньги, а с ними и на выполнение своего долга перед семьёй. Из-под её пера совсем не обязательно должно было выйти что-то оглушительное для родного городка или для большого мира Лондона и его литературных элит.

Но была ли у неё другая надежда? Иная причина писать? Предполагается, что тайные послания Константину Эже девушка перестала отсылать в ноябре 1845 года. Туманные фантазии, двигавшие повествование романа, который она начнёт набрасывать девять месяцев спустя, были, по всей вероятности, попыткой создать историю о нежной любви, которая воплотится, пусть и посредством воображения, в страстный адюльтер, никогда не имевший место быть на самом деле. Это будет её письмо. Хотя бы в романе Бронте могла через лирическую героиню передать собственные чувства, адресуя их пусть не Эже, но мистеру Рочестеру: «Всё мое сердце принадлежит вам… Оно ваше и останется вашим, хотя бы даже злой рок навеки удалил меня от вас». Да, это были слова Джейн, но дерзкое послание — послание самой Шарлотты. Именно поэтому своим близким друзьям она с яростным упорством настаивала, что не написала никакого романа.

Так и появился роман с заголовком на титульном листе: «Джейн Эйр. Автобиография. Редактор Каррер Белл».

Учитывая скромный жизненный опыт, на что ещё Шарлотта могла опереться в своей отчаянной попытке написать прозу? Действительно, позже она признавала у себя недостаток «знания мира, полученного опытом или познанного интуитивно», которым она наслаждалась при чтении писателей-современников. Как она могла создать чрезвычайно детализированный мир своего романа, с историей опасной и страстной любви и центральной героиней, колючей, независимой и дерзкой? Она глядела вглубь себя. По иронии судьбы, «Джейн Эйр» стала, как гласил титульный лист романа, автобиографией, состоящей из личного опыта Бронте и щедро насыщенной фантазии.

Она прекрасно отдавала себе отчёт, что делает. В письме, датированном 6 ноября 1947 года, используя псевдоним «К. Белл», она описала для Дж. Г. Льюиса, готовившему тогда статью о романе, два источника, на которые она опиралась при написании произведения. Начиналось оно так: «Вы говорите мне избегать драматичности и увещеваете придерживаться действительности». Она также заметила: «Когда я впервые начала писать, я так сильно была впечатлена принципами, которые вы отстаиваете в письме, что решительно избрала своими единственными проводниками Природу и Истину, ступая за ними след в след». Вот потому она и осторожно «придерживала воображение, избегала романтизма, подавляла восхищение… и искала способ произвести на свет нечто, что будет нежным, печальным и справедливым». Но вскоре у неё появилось беспокойство, что, если всё время так и писать, быть беспрестанным реалистом, полагающимся исключительно на свой опыт, особенно учитывая, что опыт был «сильно ограничен», рискуешь не только впасть в утомительное повторение, но и «стать эготистом1Эготизм — термин гештальт-психологии, означающий преувеличенное мнение о себе, преувеличенное чувство значения своей личности».

Здесь мы видим ключ к беспокойству Бронте. Ей не очень хотелось становиться фоном для романа. Шарлотта понимала, как много роман содержит её личного прошлого и к чему это может привести. Потому она обратилась ко второму источнику книги: не опыту, но воображению; не реализму, но мечте. Возникло новое требование. «Воображение — это мощная, неутомимая способность, которая требует быть услышанной и применённой, почему же мы часто глухи к её воззваниям и безразличны к её борьбе? Когда воображение рисует нам яркие полотна, так ли уж никогда мы не взглянем и не попытаемся воспроизвести их?». Здесь Бронте намекает на многие важнейшие и сильные моменты романа, которые изображают не то, что она испытала в действительности, но скорее «яркие полотна» тех впечатлений, которых она так жаждала. Это говорит нам, и значительно говорит, что Бронте наделяла воображение женским родом2В оригинале письма Бронте использует местоимение «she» по отношению к воображению. Это она, сильная и неугомонная, кричит и борется за возможность быть услышанной. Для Бронте ответ на свой же риторический вопрос ясен: страстные мечты имеют свои права.

Успех Джейн Эйр с самого начала случился благодаря сознательному следованию Шарлоттой Бронте её стратегии «тайной истории», которая, как она понимала с первой строчки, заключается в следующем: Истина и Воображение, реализм и фантазия имеют собственные роли в создании целостности. Все составляющие были крайне личным переживанием: правдой её персонального опыта, — большая часть которого произрастает из стыда, уединения и фрустрации, — и эмоционального господства её воображения. И обе составляющие, о чём она Льюису поведать не могла, были слишком личными, чтобы признать их. Пока она настаивала, что выдуманный протагонист крайне малое отношение имеет к ней самой, на самом деле почти всё в романе, что мы знаем о Джейн, исходит из опыта Шарлоты. Действительно, титульный лист — возможно, нарочно — всё объясняет: да, это «автобиография», но переработанная в роман.

Таким образом, «Джейн Эйр» — это книга с тайной историей. В одном из самых удивительных и самообнажающих моментов, близких к концу повествования, Бронте пишет как раз об этом. Молодой и очень привлекательный священник, Джон Риверс, пытаясь помочь Джейн, которую тот обнаружил почти при смерти от истощения, опрашивает о прошлом. Откуда она? Кого знает? Хотя в тот момент она находится в зависимости от симпатий Риверса и его сестёр, Джейн решительно отвечает: «Название места, откуда я и с кем жила там — моя тайна». Он давит на героиню: «Всё же, если я ничего не узнаю о вас, то не смогу помочь…». И она по-прежнему стойко хранит молчание. Её героиня никогда не походила так сильно на Бронте, как в моменте, когда от неё требуется сохранить тайну. Лирическая героиня и выдумавшая её женщина вынуждены встретить кризис в одиночестве, избегая помощи со стороны.

И слова Джейн также принадлежат Шарлотте: «Как я смею? Потому что это правда».


Опубликовано 26.06.2017 на Lithub
Обложка: focus features

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. Эготизм — термин гештальт-психологии, означающий преувеличенное мнение о себе, преувеличенное чувство значения своей личности
2. В оригинале письма Бронте использует местоимение «she» по отношению к воображению

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *