Волшебство Земноморья: Дэвид Митчелл о мире, параллельном Вестеросу и Средиземью


Перевод: Слава Глыбочко
Коррекция, редакция: Марья Наговицына, Маргарита Баранова

by 


Иллюстрация: David Lupton (издание Folio Society). © David Lupton (2015)

В моём детстве было четыре великих волшебника. Одного за другим, я открывал их для себя: Мерлина Теренса Уайта, Гэндальфа Толкина, Мерримана Лайона Сьюзан Купер и Геда Урсулы Ле Гуин, более известного по прозвищу Ястреб, ибо в Земноморье очень серьёзно относятся к настоящим именам. Другие волшебники и ведьмы тоже обитали на моей детской книжной полке, но даже в десять лет я понимал, что они принадлежат к рангу поменьше. Взрослея, я всё больше восхищался «Волшебником Земноморья», небольшим, но мощным романом Ле Гуин, который я читал и перечитывал, пока старой книге в мягкой обложке не потребовалась срочная реанимация. И я до сих пор храню драгоценное воспоминание о том, как в сотый раз дойдя до последней страницы, я смотрел на последние строки — «и Ярроу выбежала им навстречу, плача от радости», — с головокружительной ясностью осознавая, что футбольный вратарь, изобретатель и лесник остались в прошлом и я должен стать писателем и никем другим. Я жаждал сделать для других людей то, что сделал для меня «Волшебник Земноморья», даже если не мог точно сформулировать, что это было. С возрастом мы становимся более требовательными, и многие книги из моего детства покинули пьедестал самых любимых, но моё восхищение мастерством Ле Гуин возрастало с каждым перечитыванием.

Во-первых, из-за самого волшебника. Гед — великий персонаж по любым меркам, и он стал Верховным магом моей книжной полки ещё до того, как стал Верховным магом Земноморья. Он был не только самым простым волшебником из всех, но и самым оригинальным. Не стоит недооценивать волшебников Теренса Уайта, Толкина и Сьюзан Купер (вообще никогда не недооценивайте волшебников!), но они — варианты архетипа Мерлина, высокородного учёного мага, который появляется перед нами уже полностью сформированным и мало развивается. Пока Мерлины раскрываются слой за слоем, Гед растёт. Каждая глава романа — это новый этап в развитии Геда. Он был деревенским мальчишкой по имени Дьюни, который «вырос дикарём, словно мощный сорняк, этот высокий быстрый мальчик, гордый и вспыльчивый», был нетерпеливым, жаждущим быстрого могущества подмастерьем в Ре Альби и дерзким, высокомерным студентом с острова Рок, он искупал ошибки на Лоу-Торнинге и Пендоре и был гостем в ловушке на зимнем Осскиле, был беглецом, возвращаясь на Гонт, и, наконец, был охотником, преследующим собственную смерть. Повествование усиливается проявлениями пороков и добродетелей Геда, и это переплетение характеристик персонажа и сюжета придаёт «Волшебнику Земноморья» непринуждённую естественность — словно выстраивает последовательность неожиданных, но мелодичных аккордов. Любой читатель, переживший подростковый возраст, легко узнает себя в портрете Геда. Нам хорошо известны недостатки героя, и поэтому мы беспокоимся за него, тревожимся, когда случается несчастье, и по-настоящему переживаем за его судьбу.

По сравнению с Гедом, другие персонажи романа являются второстепенными, если говорить словами кино. Только трое из них появляются в жизни Геда несколько раз: это Огион Молчаливый, учитель Геда на Гонте; Ветч, друг, который иногда понимает Геда лучше, чем Гед понимает сам себя; и несчастная колдунья Серрет. Но даже персонажей, мало задействованных в романе, Ле Гуин наделяет полностью проработанной личной историей. Когда они говорят, действуют и реагируют на действия, они делают это как настоящие люди, проживающие свою жизнь: насыщенную, сломанную, полную света, тьмы или грязи, но настоящую, как жизнь Геда и наши жизни. Рыбак по имени Печварри, чьего умирающего сына Гед пытался спасти, но не смог, встречает молодого волшебника, с победой возвращающегося из Пендора: «Я и не знал, что ты так силён, господин мой. И в голосе его звучал страх — ведь когда-то он осмеливался считать Геда своим другом, но слышен в нем был и упрёк: Гед не смог спасти от смерти маленького мальчика, хоть и сумел победить драконов». Невыразимо живым и противоречивым предстаёт Печварри в этом коротком отрывке, обнажающем все его шрамы, оставленные тяжёлой жизнью. Такие короткие зарисовки Ле Гуин обладают глубиной картин, написанных маслом, и невозможно поверить, что люди, встречающиеся Геду в его странствиях, нереальны. Печварри и другие герои всё ещё где-то там, продолжают жить своей жизнью в одном из уголков Земноморья.

Каков волшебник, таков и мир, в котором он обитает. «Ритмическая структура повествования — это и движение, и сама концепция», — писала Ле Гуин. — «Великие романы предлагают нам не только цепочку событий, но и место, пространство для воображения, в котором мы можем жить и в которое мы можем возвращаться. Это особенно заметно во «вторичной вселенной» фэнтези, в которой автор не только описывает события, но и создаёт всё окружение». Земноморье — это архипелаг, состоящий из десятков островов, которые становятся реже от центра к окраинам. После того, как я в первый раз прочитал о нём, оно встало в один ряд со Средиземьем Толкина и вместе они сформировали избранную супер-лигу двух фэнтезийных миров. (Вестерос Джорджа Мартина стал третьим; Нарния же Клайва Льюиса кажется слишком сказочной и аллегоричной, чтобы присоединить её к остальным). Толкин, чьё влияние признавала Ле Гуин, отбрасывает длинную тень на фэнтези двадцатого века, и всё же (нападайте!) я готов утверждать, что Земноморье превосходит Средиземье. Нет земли более плодородной, чем девственная, однако толкиновские лесные эльфы, подземные гномы, благородные рыцари, уродливые орки и тёмные властелины, живущие в каких-то невероятных башнях, давно превратились в прочные, как кость, клише.

Земноморье — это настоящий сказочный мир. В 1996-97 годах, в полном маленьких детей доме, создательница нарисовала его цветными карандашами на огромном листе грубой бумаги. В Земноморье есть магия, драконы, мифы и древние легенды. Но магия здесь связана с метафизикой, а драконы — это создания воздуха и духовной энергии, больше похожие на внушающих трепет китайских мудрецов, чем на толкиновского Смауга. Земноморье настолько похоже на реальный человеческий мир с торговыми путями, региональной политикой, иерархическими системами, детской смертностью, семейным насилием, наркоманией и рабством, что существующее рядом волшебство кажется почти повседневностью. Даже острова Земноморья, такие как Атнини, Комокоме, Селидор и Большое Ухо, напоминают читателю реальные Гебриды, Киклады, острова Внутреннего Японского моря или Гавайи.

Сцена из японского мультфильма «Сказания Земноморья» (2005), экранизации серии романов Ле Гуин

Земноморье — не идеальное место, но ему присущи элементы утопии. (Не случайно Ле Гуин является автором романа «Обделённые» (1974), одной из немногих утопий в мировой литературе, построенной вокруг «неприглядных черт» человечества). В целом, Земноморье — это светский мир. Здесь глубоки и широко распространены мифологические представления об устройстве Вселенной, но нет ни одной жреческой касты, кормящейся на них, за исключением воинской теократии Империи Каргад, чей набег на Гонт заставил Геда в первый раз применить волшебство. Каргад — это исключение, подтверждающее правило: на Архипелаге есть анимизм, перерождения и жизнь после смерти в мрачном загробном мире, но нет церквей, мечетей, синагог или храмов. Земноморье — более спокойный мир, чем Земля. То, что мы сейчас называем культурным релятивизмом, взято за основу мира. В Земноморье есть рабство, но оно не связано с цветом кожи, нет явных признаков расизма, кастовых систем или национализма. В отличие от Средиземья Толкина, где всё западное и белое отождествляется с добром, арийцы Земноморья, Каргадские рейдеры, — это «белокожие и светловолосые варвары, свирепые любители кровавых битв и запаха сожжённых городов». Кожа Геда смуглая, медного оттенка, «как у большинства гонтийцев»; его друг Ветч похож на жителя Южной Сахары; а в третьей книге о Земноморье, «На последнем берегу», Гед будет обязан жизнью «плавающему племени» жителей плотов, чьи традиции и цвет лица напоминают полинезийцев.

Ле Гуин описывает различные обычаи и правила этикета с позиции этнографа:

— Ах, господин волшебник, — приветствовала его девушка и в знак уважения склонила голову и прикрыла глаза руками, как это полагается женщинам Восточного Предела при встрече с незнакомым мужчиной; а вообще-то её ясные глаза глядели хоть и застенчиво, но с любопытством.

Такие моменты выглядят убедительно, потому что они описаны слишком подробно, и поэтому не кажутся выдуманными. В них прослеживаются связи между антропологической точностью Ле Гуин, её культурным релятивизмом и работой её отца, Альфреда Крёбера, первого профессора, назначенного на кафедру антропологии в Калифорнийском университете. Вот как сама Ле Гуин описывает формировавшее её окружение: коллег отца, друзей и коренных американских индейцев: «Я выросла в странной семье — мы были обычными американцами среднего класса, но всегда были открыты для других образов жизни. И я думаю, это было самым необычным в моём воспитании… Осознание того, что «мы живём так, но это не единственный способ жить». Оно помогло мне раскрыться достаточно, чтобы начать изображать другие общества, другие планеты…  Разные варианты будущего и всё такое прочее».

Идея о том, что «другие образы жизни» являются столь же приемлемыми, как и ваш собственный, и их следует изучать, а не подчинять или эксплуатировать, стала ключом к коллективному сознанию Архипелага — и ещё одной причиной, по которой я люблю возвращаться в это место.

Стиль и язык рассказчика – Сцилла и Харибда фэнтезийных романов, и многие авторы более скучных произведений, чем у Ле Гуин, заходят здесь в тупик. Написать качественное жанровое произведение сложнее из-за огромного количества клише. Подражание историческому средневековому стилю в фэнтези-романе заставит читателя чувствовать себя тематическом парке развлечений; неологизмы внесут дисгармонию — одно-единственное использование выражений вроде «реально круто» перечеркнёт весь волшебный мир, а прилизанная нейтральность вызовет тошноту. Здесь нужен баланс, который даётся Ле Гуин с обманчивой лёгкостью. История Геда течёт с величавостью древней исландской саги, но то тут, то там встречаются абзацы, написанные только ради красоты. Как, например,  момент, где Гед прибывает в Школу Волшебников (за тридцать лет до некоего Г. Поттера) и сталкивается с Верховным магом:

Когда глаза их встретились, в ветвях дерева громко пропела какая-то птица. И в эти мгновенья Гед понимал и язык этой птицы, и слова, которые шептала вода в фонтане, и значение меняющихся форм облаков в небесах; он знал, откуда прилетел и где уляжется ветерок, колышущий листву; ему даже показалось, что и сам он – всего лишь слово, которое обронил солнечный свет. Миг этот пролетел, и Гед, как и мир вокруг него, стал прежним или почти прежним.

Метафоры и сравнения появляются редко, но вспыхивают ярко, а присутствие рассказчика ненавязчиво. Описания людей и мест богаты ровно настолько, чтобы подпитывать воображение читателя, при этом они достаточно скромны, чтобы позволить ему самому участвовать в акте творения. Упоминаются акценты и диалекты Земноморья, но они не воспроизводятся на странице, и Ле Гуин избегает описания их вариаций в тоне и регистре. Диалог писательницы с читателем наполнен юмором и теплотой, но лишён подколок и язвительности. В нём есть «пророческие» моменты и элементы авторского всеведения, но нет дешёвых фокусов. И поэтому «Волшебник Земноморья» воспринимается как пересказ истории, в первый раз поведанной много веков назад, сюжетные повороты которой передаются вновь и вновь через поколения рассказчиков. Это история вне времени.

Земноморье — не только один из самых известных в мире фэнтезийных миров, но также один из самых неоднозначных в вопросах морали, правды и власти. В книге «На последнем берегу» Мастер-Путеводитель спросит Геда: «Что такое зло?» и ему будет дан ответ: «Зло в тех сетях, что плетём мы, люди», но основа этой темы была заложена ещё в «Волшебнике Земноморья». От Беовульфа и Толкина до бесчисленных шаблонных фэнтези-фильмов, жанр полон манихейской борьбы между одномерными Добром и Злом, в которой все оттенки морали сведены к белому и чёрному. Реальный мир, как большинство из нас (кроме президентов и премьер-министров) знает, не делится на два полюса, как и Земноморье. Задача Геда заключается не в том, чтобы победить Тёмного Лорда, а в том, чтобы понять природу Тени, выпущенной на свободу его тщеславием, гневом и ненавистью — и побороть её, узнав её происхождение и имя. «Все мои действия эхом отзываются в ней, — говорит Гед о Тени. — Она создана мной». Кульминация «Волшебника Земноморья» — это не магическая перестрелка, которой обычно заканчиваются более простые романы, но смертельно опасное разрешение процесса, который Юнг называет «индивидуализацией», когда враждующие части психики объединяются в более мудрое, сильное целое. Процитируем Ле Гуин снова:

В серьёзном фэнтези настоящая битва является моральной или внутренней… Чтобы прийти к добру, герои должны знать или понимать, что «ось зла» внутри них.

Магия, которую использует Гед и которая изучается в Школе Волшебства на Роке, тесно связана с этикой. Природа, стихийные элементы и человек состоят в равновесии, подобно Гее, которая является единым организмом и одна её часть не может быть измена без влияния на другую. Чем сильнее волшебник, тем меньше он использует магию, потому что понимает, что неосторожная пальба заклинаниями может нарушить равновесие, которое волшебники должны хранить. «Дождь, что прольется на острове Рок, обернется, возможно, засухой на Осскиле, — учит Мастер Заклинатель, — а штиль в Восточном Пределе обрушится штормом и страшными бедами на Западный, если не до конца представляешь себе конечную цель своих действий». Магия — это и сила, и её олицетворение, и если сила практикующего превосходит его (или, иногда, её) мудрость, могут произойти ужасные вещи: хищные духи вырываются на свободу, а заклинания превращения в ястребов, медведей или дельфинов становятся необратимыми. Обучение волшебников включает в себя постулаты и притчи, которые были бы уместны в буддийском монастыре или у даосистов (в доме Ветча есть таонийская арфа, которая, что забавно, никогда не заиграет в книге). Учитель Геда, Огион, направляет своего неугомонного ученика парадоксальными вопросами и высказываниями:

А какова, например, польза от тебя самого? Или от меня? Приносит ли пользу гора Гонт или Открытое Море? — Огион умолк и прошагал еще минут двадцать, пока наконец не договорил: — Чтобы слышать других, самому нужно молчать.

Магия Земноморья заключена в знании настоящего имени объекта на Истинной речи, языке, на котором говорят драконы и который использовал Сегой, чтобы поднять острова из морских волн и дать имена всему на них. Знание настоящего имени вещи даёт власть над ней, и то же относится к людям, поэтому сказать кому-то своё настоящее имя — значит полностью довериться этому человеку. Гед побеждает Дракона Пендора, правильно угадывая его имя, но не может победить Тень, пока не узнает её имени, если оно есть. Идея о том, что слово наделено силой, объединяет писателей, читателей и волшебников; мир Геда и наш мир. Слова Ле Гуин волшебны. Напейтесь этим волшебством. Погрузитесь в него. Поверьте в него.


Опубликовано 23.10.2015 на The Guardian
Иллюстрация: David Lupton
Обложка: Philologist.Livejournal

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *