Борхес, элементарные частицы и парадокс воспринимаемого


Перевод: Елена Королёва
Коррекция, редакция: Константин Макаров, Яна сологуб

by WILLIAM EGGINTON


В 1927 году молодой немецкий физик опубликовал статью, которая перевернула мир науки с ног на голову. До этого времени классическая физика придерживалась мнения, что, зная скорость и положение в пространстве какой-нибудь частицы, можно вычислить её будущую траекторию.  Вернер Гейзенберг доказал невозможность этой теории: мы не можем с достаточной точностью одновременно определить скорость частицы и её местоположение, и чем точнее мы определяем одну величину, тем меньше мы можем сказать о другой. Через пять лет он получил Нобелевскую премию за создание основ квантовой физики.

Это открытие обладало всеми признаками научного прорыва. Тем удивительнее, что принцип неопределённости интуитивно предчувствовал современник Гейзенберга, аргентинский поэт и писатель Хорхе Луис Борхес, а философы предсказывали его за века и даже тысячелетия до него.

Борхес никак не отреагировал на научную революцию, произошедшую у него на глазах, но был крайне озабочен парадоксами, особенно теми, которые сформулировал античный философ Зенон Элейский. В одном из эссе Борхес пишет: «Примем то, что приемлют все идеалисты: иллюзорный характер мира. Сделаем то, чего не осмелится ни один идеалист: отыщем нечто нереальное, подтверждающее этот характер. Думаю, мы найдем его в антиномиях Канта и в диалектике Зенона».

Антиномии Канта — это парадоксы, которые неизбежно появляются, когда наш разум достигает границ чувственного опыта и пытается определить «вещь в себе», вне зависимости от нашего восприятия. Согласно второй антиномии о делимости пространства, мы можем без логических ошибок доказать, что основные компоненты природы — простые и неделимые субстанции, и все субстанции бесконечно делимы, несмотря на то, что оба утверждения противоречат друг другу.

С одной стороны, рассуждает Кант, разум говорит нам, что, бесконечно разделяя субстанцию, мы, в конце концов, получим неделимую частицу, так как если этого не случится, то из чего тогда строится мир и все предметы в нем? С другой стороны, тот же разум говорит нам, что эта простая частица, которую мы найдем, занимает какое-то пространство, а это пространство можно разделить.

Антиномии Канта были сформулированы им под влиянием Зенона. Цель зеноновских парадоксов — доказать невозможность движения. Чтобы преодолеть путь между точками А и В, нужно сначала преодолеть половину пути в точке С, а, чтобы преодолеть половину пути от А до С, нужно сначала преодолеть половину половины в точке D, и так до бесконечности. Стало быть, движение не начнётся никогда.

Парадоксы Зенона и антиномии Канта говорят о том, что уже акт наблюдения порождает очевидное противоречие в самом знании, которое мы получаем при этом наблюдении. Как выяснилось, такое же противоречие мы видим в действии принципа неопределённости. Этот неотъемлемый парадокс есть в любом наблюдении, но его можно увидеть, только дойдя до крайности в физическом или логическом мире.

В рассказе, опубликованном в сборнике «Fictions» 1941 года, Борхес создаёт именно такой неоднозначный сценарий. Герой рассказа, Фунес, обладает настолько совершенной памятью, что воспринимает каждый момент времени как совершенно отдельный, не связанный с последующими или предыдущими отрезками. Из-за этого он не упускает из виду даже незначительные отличия, чтобы соединить впечатления из разных временных промежутков. Его раздражают обобщения языка, когда слово «собака» обозначает четвероногое животное, которое двигается в одном направлении в 3:14 и в другом в 3:15.

В то время как Борхеса вдохновляли известные случаи феноменальной памяти, подталкивающей к невозможным крайностям, пример Фунеса говорит о парадоксе в сердце любого знания на свете: не существует такой вещи, как чистое наблюдение, не связанное с изменениями, происходящими во времени.

На примере Фунеса видно, что на самом базовом уровне любое наблюдение требует синтеза впечатлений, полученных в разные моменты времени. Кроме того, сам процесс, посредством которого осуществляется синтез, и среда являются необходимыми аспектами создания знания. Этому, вкратце, посвящена первая часть opus magnum «Критики чистого разума» Канта, вышедшая в 1781 году.

Кант «пробудился от догматического сна» благодаря эмпирику Дэвиду Хьюму. Хьюм говорил, что мы никогда не сможем получить истинного знания, например, о законах причинности, поскольку ограничены в познании собственными органами чувств, поставляющими нам информацию об окружающем мире постоянно. Согласно его идее, на рассвете мы можем утверждать, что солнце встаёт, но мы не можем с уверенностью заявить, что оно встанет завтра.

Кант понял, что для того, чтобы знание, полученное в конкретный момент времени, имело смысл, наш разум должен выделить его и сопоставить с информацией, которую мы получили до и после. То есть нет чистого восприятия времени — нет абсолютного, застывшего момента, в который мы сказали бы «Солнце встаёт», потому что без предыдущего и последующего мгновения этот момент ничего не значит. Фунес из рассказа Борхеса мог называть собаку собакой, только если его определение включало бы четвероногое животное, перемещающееся во времени. Именно об этом говорит Борхес, когда отмечает, что Фунес на самом деле не может думать, т.к. мыслить — значит «забывать различия, обобщать». Из нашего моментального впечатления можно делать выводы о прошлом и будущем, и так и происходит всегда.

Для восприятия предмета наблюдателю необходимо выделить его на фоне последовательного ряда впечатлений, предшествующих и последующих. Однако, для того, чтобы впечатления можно было отнести к одному и тому же предмету, тот же наблюдатель должен понимать, что воспринимаемая им информация относится к одному предмету, несмотря на заметные различия.

Этот неизбежный факт лежит в основе парадоксов движения, антиномий и принципа неопределёности. В любом случае, изменения во времени, минимальное движение, перемещение или скорость необходимы для наблюдения, даже если субъектом этого изменения постулируется неподвижная точка или частица.

На уровне обычных физических ощущений тот факт, что эти необходимые элементы наблюдения взаимоисключают друг друга, остается незамеченным. Этот вопрос поднимается лишь на самом гранулярном уровне квантовой физики или в крайних ситуациях философской фантазии.

Борхес продолжает процитированный мной ранее абзац следующим образом: «Нам <…> пригрезился мир. Мы увидели его плотным, таинственным, зримым, протяженным в пространстве и устойчивым во времени; но стоило допустить в его здании узкие и вечные щели безрассудства, как стало понятно, что он лжив».

Возможно, принцип неопределённости, вместе с другими любопытными аспектами квантовой физики, — ещё одна щель безрассудства и напоминание, если не о том, что весь окружающий наш мир лжив, то о том, что лживо наше представление о нём.


Опубликовано 28.04.2013 на The New York Times
Обложка: Christopher Pillitz/Getty Images

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *