В поисках дневников Холокоста


Перевод: Лера Огурцова
Коррекция, редакция: Константин Макаров, Маргарита Баранова

by ALEXANDRA ZAPRUDER


Сразу по окончании колледжа летом 1991 года я отправилась на поиски своей первой работы в родном городе Вашингтоне, округ Колумбия. У меня был опыт работы на должности помощника по исследованиям, и, несмотря на недостаток знаний о Холокосте, меня взяли в Департамент специальных выставок Мемориального музея Холокоста США (USHMM). Музей, каким мы его знаем сейчас, тогда ещё не существовал. Здание только строилось, повсюду были строительные заграждения и козырьки, через которые мы пробирались по деревянным доскам и строительным лесам; младший персонал (я в том числе) использовал ненужные кирпичи и огромные гайки и болты в качестве пресса для бумаги, и это только подчеркивало нашу внутреннюю причастность к процессу. Незадолго до открытия музея для публики мы размещались в невзрачных помещениях на разных этажах офисного здания на Эл-стрит. О нашем существовании мало кто знал; многие люди никогда не слышали о музее и не догадывались, чем мы занимаемся. Фактически, до самого открытия музея в апреле 1993 года, у нас не было центрального хранилища документов, не было стипендиального фонда и возможности заниматься исследованиями Холокоста в Соединенных Штатах.

Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы понять, какой вклад я хочу внести. В начале 1992 года я присоединилась к кураторской команде «Помните детей: история Даниэля»; это была выставка музея для молодых посетителей. Вскоре после этого меня отправили в библиотеку музея на поиски дневников, написанных детьми Холокоста. Собственно, библиотеки ещё не было — просто огромное количество книг, ожидающих каталогизации и лежащих в стороне, а также сам каталог (коробки с индексными карточками). В основном, нам это не особо мешало. Мы просто просили библиотекаря Билла Коннелли, чтобы он помогал искать необходимые материалы; он исчезал на некоторое время, а затем возвращался с едким замечанием и книгой в руке. Поэтому, когда я отправилась на поиски дневников, я спросила Билла, что можно почитать. Он порылся в грудах книг, а затем протянул мне несколько, среди которых были копии дневников Ицхака Рудашевского, Давида Рубиновича, Моше Флинкера, Эвы Хейман и Мэри Берг, а также несколько томов с выдержками из дневников детей, живших в гетто в Лодзи и Терезине. Я никогда не слышала ни об одном из них. Почти все, кроме дневников Анны Франк, Этти Хиллесум и Ханны Сенеш, либо не были изданы, либо были доступны только в выдержках.

Спустя двадцать лет я всё ещё помню то внезапное, всеобъемлющее впечатление от первого чтения этих дневников. Из огромного количества исторических исследований и научных анализов, сохранённых видеозаписей свидетельств пожилых людей, оставшихся в живых, а также запоминающихся фотографий и кадров фильмов, вдруг возник единый, ясный, безошибочно человеческий голос. За ним другой. И ещё один. Один был непринуждённым, другой задумчивым, третий серьёзным; некоторые звучали лирически, другие прагматично; некоторые были горькими, сердитыми, полными надежды, смирившимися, саркастичными, обиженными, умоляющими, а чаще всего все эти эмоции сосуществовали вместе. В моём маленьком офисе эти записи звучали с невероятной внутренней силой, как будто писатель тянул меня за руку сквозь время в определённое место, вёл через дворы вильнюсского гетто или в квартиру в Брюсселе или водил по улицам отчаянно бедной деревни в Польше. В моём сознании начали возникать картины того, что они видели, я слышала, как их вопросы превращались в мои собственные, и я сама по-настоящему сочувствовала о том страхе, потерях и отчаянии, которые правили их жизнями.

Спустя несколько недель чтения дневников, взятых из библиотеки, я начала задавать себе вопросы, которые направляли всю мою работу в течение следующего десятилетия: почему общественность не обратила внимания на этих авторов? Почему Анна Франк — единственная девушка, которая стала известна благодаря своим дневникам? Эти дневники похожи или есть разница? Звучат ли в них общие темы? И самое главное, правда ли, что в огромной вселенной документов о Холокосте сохранилось только семь или восемь детских дневников? Я думала о них, как о римских руинах, которые я так любила изучать в колледже. Если археологи смогли найти осколки урн и горшков, которым были тысячи лет, наверняка должно было сохраниться гораздо больше письменных фрагментов этого совсем недавнего прошлого. Но где их найти? И как это сделать, ведь тогда я не владела никакими языками, кроме английского и французского, и так мало знала о Холокосте? Меня поддерживала лишь уверенность в правильности моих вопросов, я начала записать свои мысли в блокнот, тщательно оберегая то, что тогда казалось странной идеей для исследования, пыталась найти больше материалов и вернуть эти дневники из забытья, собрав их в книгу.

На протяжении следующих десяти лет моя жизнь была подчинена этой цели. Исследования начала 1990-х годов были такими же, как и на протяжении всего времени, прошедшего после Холокоста, совсем не похожие на нынешние. Без интернет-поисковиков и с ограниченной возможностью для переписки я читала книги и копалась в сносках и заметках на полях. Я обращалась за финансовой помощью в крупные архивы Холокоста в Европе и Израиле, чтобы найти отсылки к детским дневникам. Я писала письма авторам, издателям, историкам, архивистам, а иногда и оставшимся в живых жертвам Холокоста или их родственникам, и ждала письма целыми неделями. Получить доступ к письменным источникам было непросто: процесс был медленным и трудоёмким. Могло потребоваться несколько месяцев, чтобы установить контакт с выжившими, заручиться их доверием, пообщавшись, и убедить его или её сделать копии страниц дневника и отправить их мне. Затем несколько месяцев уходило на перевод. В конце концов, моим коллегам из Музея Холокоста стало известно о моём исследовании. Они собрали архивные материалы, опросили оставшихся в живых жертв и стали звонить мне, когда кто-то дарил дневник музею или упоминал в интервью. Я начала получать телефонные звонки и письма о дневниках не только от моих коллег, но и от совершенно незнакомых людей. Я всё ещё вспоминаю то волнение, которое испытывала, когда открывала свой почтовый ящик, и находила один из этих узнаваемых конвертов, потрепанных дальним путешествием, с марками далеких стран, с моим именем, написанным незнакомым почерком. Стоя в прихожей моего дома, с ключами в руке, сумкой на плече, я открывала посылку сразу же, чтобы узнать, что внутри, и только потом шла к лифту, доходила до двери, не глядя, вглядывалась в страницы, пытаясь расшифровать то, что я только что получила. Иногда в конвертах были те самые копии дневников. Несколько раз, вскрыв письмо, я читала обращения незнакомых людей, которые узнали о моей работе от коллег или друзей, которые делали копии дневников или отправляли мне сам оригинал, о существовании которого я даже никогда и не знала.

Хотя весь процесс исследования и поиска этих дневников был захватывающим, он в то же время был глубоко личным и трудным, поскольку приходилось вести внутреннюю борьбу с интеллектуальными, моральными и эмоциональными проблемами, поднятыми этими дневниками. Я продолжала работать в Музее Холокоста все эти годы, за исключением короткого промежутка времени, с 1994 года, когда я уехала из Вашингтона, чтобы получить магистерскую степень по педагогике, а затем недолго преподавала креативное письмо в небольшом колледже в Бостоне. Были остановки и новые старты исследования, неудачи, обходные пути и, по крайней мере, одна попытка вообще отказаться от проекта. Но материал слишком захватил меня и отказался отпускать. В 1998 году я наконец-то продвинулась вперед настолько, чтобы предложить свою рукопись для публикации в издательство Yale University Press. Мы подписали контракт на публикацию в следующем году, и я ушла с работы в Музее Холокоста, чтобы организовать магазин в своём домашнем офисе, где я планировала провести следующие два года, изучая массу грубых переводов, нацарапанных заметок, неотвеченных вопросов, и сгруппировать их в некое подобие книги.

Пока я собирала и пробиралась сквозь дневники, исключив те, которые не вписывались в рамки моего проекта, началась борьба с жанром. Как осознать смысл этих текстов в огромной массе литературы и исследований о Холокосте? Я не хотела, чтобы эти дневники становились дневниками «ещё одной Анной Франк», как не хотела применять ту позитивную призму, которая окружала дневник Анны, к тем дневникам, которые читала я. Это означало бы соврать и это оскорбило бы мое чувство сопричастности и скорби по отношению к их страданиям и смертям. Я рассуждала об этой проблеме во введении к книге, выступив с критикой нашей привычки читать дневники детей с точки зрения потерянных жизней, а не сложного и важного вклада в исторический и литературный фонд Холокоста. Я хотела не просто открыть для общества другие детские дневники Холокоста, но и представлять их все (в том числе мощные и бесконечно интересные слова Анны Франк) так, чтобы для всех стала очевидна их огромная ценность, а не стремление читателя к утешительному эпилогу для этих историй.

Книга «Спасённые страницы» была опубликована в 2002 году. Долгая и трудная работа была закончена, и я ожидала, что книга будет иметь типичный «срок годности», вызовет некоторый интерес на короткое время, который затем сойдёт на нет. Слишком рано, но что же, нужно было решать, что делать дальше.

Но произошло нечто неожиданное. В течение нескольких месяцев после публикации книги мне стали звонить не рецензенты и не работники книжных магазинов, а учителя, организаторы образовательных конференций, лидеры еврейской общины, которые организовали изучение истории Холокоста. Они хотели узнать, приеду ли я поговорить о «Спасённых страницах», показать учителям, как использовать эту книгу в классе, и поделиться тем, как она может служить инструкциями для понимания «Дневника Анны Франк». Сначала я принимала все эти приглашения с сомнением. Образование в области Холокоста в Соединенных Штатах находится в переходном состоянии; хотя преподаватели Музея Холокоста и многие другие работали над созданием и распространением общей методологии преподавания предмета в контексте истории США, всё ещё не были согласованы общемировые стандарты и не были приняты лучшие мировые практики. Точно так же и те, кто преподавал в школах историю Холокоста, не владели едиными образовательными стандартами в этой области. Много раз я встречалась с учителями и добровольцами, у которых была эмоциональная, а зачастую и прямая связь с Холокостом, которая часто основывалась на моральном императиве — передать определённый набор «уроков» следующему поколению. Огромное количество людей, столкнувшись с неохватностью этого предмета, отказались от исторических фактов в пользу общих и слишком частых клише о «бесчеловечности человека к человеку» и т.п. Методология и рациональное объяснение проблемы во всех школах были разными. В одной Холокост использовали как повод для разговора о «толерантности», в другой учащиеся читали «Дневник Анны Франк» и воспроизводили поизносившиеся фразы о «надеждах на человечество» и «триумф человеческого духа», чтобы удовлетворить своих учителей и школьное начальство. В третьей — плохие преподаватели использовали карательные методы для обучения истории, заставляя учащихся «воссоздавать» Холокост, требуя, чтобы они «переживали» страдания жертв или даже применяли репрессивные тактики друг против друга. Когда я стала принимать участие в этих конференциях педагогов, в школах, в еврейских общинных центрах и в синагогах, я оказалась в гуще этой новой и меняющейся области образования.

Теперь, спустя тринадцать лет после публикации первого издания, я путешествовала по Соединённым Штатам, представляя книгу в огромном количестве городов. Мои воспоминания об этих местах очень контрастны. Вот я стою в шикарном, тихом зале в богатой частной школе в Калифорнии, где студенты тихо печатают на ноутбуках; на следующей неделе я в тёмном зале с восемью сотнями шумных школьников в Тусоне, штат Аризона, и вот один из них встаёт, чтобы спросить меня: «Вы говорите по-еврейски?». Я разговариваю с группой молодых православных женщин из университета Йешива (все с покрытыми головами, с закрытыми руками и в юбках) в маленькой комнате с водяными пятнами на стенах и отшелушивающейся штукатуркой, куда стремительно врываются дерущиеся, а студенты смотрят на меня с подозрением, сомневаясь в моей способности рассказать что-либо интересное или значимое для них. После я в невероятном конференц-центре, читаю сложные страницы дневника о евреях, которые получали прибыль от других жертв, чтобы выжить в гетто, когда раввин вдруг призывает меня к ответу за осквернение памяти мёртвых. Я нахожусь в комнате, наполненной христианами и евреями в Мобильной публичной библиотеке в штате Алабама, а затем — в красивой еврейской синагоге в Бирмингеме, после — в небольшом конференц-центре в Монровиле с шестьюдесятью нееврейскими учителями, где группа произносит молитву перед едой и благодарит Иисуса за нашу пищу. Я встречалась со студентами в небольших пригородных школьных библиотеках, в приходских школьных кампусах, в новомодных исследовательских школах, а также в сельских школах, где никто никогда не видел еврея, не говоря уже о том, чтобы узнать традиции, культуру и религию жертвы Холокоста. Я была в многочисленных стерильных конференц-центрах и усталых бальных залах отелей, куда учителя приезжали в течение дня и оживляли это пространство своими вопросами, своими наблюдениями и глубоким взаимодействием с предметом и его возможностями для студентов.

В любой из этих ситуаций, каждый раз, будь то со студентами или преподавателями, вне зависимости от их знаний, мы подходим к изучению дневников одним и тем же основным способом. Мы открываем книгу и читаем записи вслух, размышляем над словами, позволяя задавать себе вопросы. Наши наблюдения приводят нас к размышлениям, созерцанию и более глубокому пониманию. Иногда мы обсуждаем историческую реальность нацистского гнета в определенном месте и времени; иногда мы вникаем в бездонные трагедии голода и его редуктивные, разрушительные последствия для тела, разума и духа; иногда мы говорим о надежде, вере и отчаянии, о стыде, обиде и гневе, о выживании и потере. Мы говорим о зле и боге и спрашиваем, кто несёт ответственность. Мы говорим об Анне Франк и почему её дневник был прочитан так, как он был прочитан, и как переосмыслить его. Дневники всегда побуждают мыслить и задавать вопросы; индивидуально они разрушают опыт Холокоста в моменты, которые отражают сложность жизни; взятые вместе, они предлагают взаимодополняющие, а иногда и противоречивые отчёты, которые не позволяют упростить и обобщить. И хотя эти тексты не могут вернуть к жизни своих авторов или восполнить их смерть, они могут и сохраняют память и углубляют наше понимание этого исторического прошлого.

Думая обо всем этом, я впервые отправилась в Израиль, чтобы выступить на IX Международной конференции педагогов Яд Вашем. За неделю до конференции я встретилась с Сарой Каливач, двоюродной сестрой Ицхака Рудашевского, а на следующий день — с Лией Леви и Ребеккой Швебер, сестрами Моше Флинкера. Все они пережили Холокост и остаются единственными нитями, ведущими к авторам дневников. Мы беседовали с ними по несколько часов, задавали вопрос за вопросом, пытаясь воскресить воспоминания шестидесятилетней давности, чтобы взглянуть на Ицхака и Моше, не на авторов, которых я знала благодаря их текстам, а на мальчишек, которыми они тогда были. На следующей неделе, во время утреннего пленарного заседания, в поражающей воображение аудитории, заполненной 450 педагогами со всего мира, я читала выдержки из дневника, который Моше сохранил, скрывая свою национальность в оккупированной Бельгии. Больше, чем любой другой автор, он страстно писал о том, что искупление придёт и делился своими мечтами о том, как избежит жизни угнетённого в оккупированной Европе и окажется на своей еврейской родине.

Каждый раз, когда я встаю [помолиться], я обращаю всю свою душу к моей прекрасной земле, и я вижу её перед глазами; я вижу побережье, я вижу Тель-Авив, Яффо и Хайфу.  Потом вижу Иерусалим с Елеонской горой, и я вижу Иордан, как он течет из Ливана в Мертвое море. […] Уже несколько раз я задавал себе вопрос, смогу ли я когда-нибудь ступить на  святую землю,  разрешит ли мне Господь ходить по этой земле. О, как моя душа жаждет вернуться к тебе, моя родина, как мои глаза жаждут увидеть тебя, моя страна, Земля Израиля.

И снова знакомые слова зазвучали по-новому, как только я увидела Тель-Авив, Яффо и Иерусалим не как турист, но глазами Моше, благочестивого еврея и сиониста еще до возникновения самого израильского государства. И пока я читала эти воспоминания — тем самым утром, когда ХАМАС запустила свои первые ракеты в Иерусалим, начав еще одну войну — когда в любое время мог начаться воздушный налет, я вспоминала, что Моше не только мечтал об Израиле, но и втайне выучил арабский, чтобы иметь возможность стать дипломатом после войны. Это было трудно, но необходимо для того, чтобы обеспечить мир в Израиле: нужно было «поговорить с нашими братьями, сыновьями Измаила, которые также являются потомками Авраама». Моше не дожил до возвращения на «святую землю Израиля», и он так и не смог поговорить с арабами на их родном языке в поисках понимания и мира. Он был депортирован в Аушвиц-Биркенау и, в конечном счете, в Берген-Бельзен, где заразился тифом. Но в это прекрасное, ясное утро в Иерусалиме, когда его слова прозвучали на конференции Яд Вашем, они перестали быть только его словами; к ним мы добавили свой собственный плач по осуществленной мечте, которую он не дождался, отчаяние за неуловимое обещание мира и скорбь за все, что было потеряно с его смертью.

Я думала, что мне удалось погрузиться в самые глубины этих дневников в течение тех лет, что я писала свою книгу. Но этот почти десятилетний опыт научил меня, что никакого «дна» нет. Это не статические тексты, а динамичные, которые продолжают пробуждать различные размышления читателей в свое время и место. То есть мы читаем их не только для того, чтобы пролить свет на историческое прошлое, но и осветить наше собственное морально сложное настоящее. И, возможно, при наилучшем раскладе, они позволяют нам сделать шаг вперед, меняя или даже формируя наши мысли, веру, чувства. Нельзя заранее знать, что из этого может получиться. В конце концов, слова, которые их авторы с трудом смогли записать, будучи беженцами, скрываясь и попадая в гетто по всей нацистской Европе, продолжают жить в сознании своих читателей, ставя новые вопросы, оспаривая предположения, возрождая диалог о Холокосте и размышления о том, что значит быть человеком.


Опубликовано 28.08.2016 на LitHub
Обложка: Wikipedia

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *