От книжных войн до первой крови


Автор: Денис Теслер
Редакция: Маргарита Баранова

Советская литература часто дает нам материал для размышления такого рода и сорта, что проще от него просто отказаться. Причем это работает в любом случае. Говорим ли мы о почти оппозиционной «Пирамиде» Леонова и уже откровенно антисоветском «В круге первом» Солженицына или, напротив, о пропагандистских «Железном потоке» Серафимовича и «Молодой гвардии» Фадеева. Зачастую пролетарские романы нарочито тяжеловесны, неудобоваримы и насквозь идеологизированны, что, конечно, чувствуется даже непрофессиональным читателем при поверхностном ознакомлении с текстом. Эти характерные черты романистики советской эпохи отталкивают современную публику от и без того нечитаемой литературы еще больше.

Но почему мы сегодня пишем о ней? Да и не только мы, ведь сколько умных людей вновь и вновь обращается в XXI веке к искусству Страны Советов. Некоторые даже книги об этом искусстве издают. Очень профессионально. Иногда в двух версиях: краткой и расширенной.

И не будем спекулировать относительно того, была ли плохой советская литература. Это не так. Более того, есть Пушкин, Лермонтов и Тургенев, например. А есть Хармс, Кушнер и Аксенов. Никто не спорит, что первые гениальнее последних, причем последние даже не каждому известны, но те, кому известны, предпочтут скорее их. Обратимся к цифрам, которые привел один наш современник в косвенно упомянутой уже книге. Если 8-томник гениального Блока в букинистических лавках сегодня стоит 1 500 – 3 000 рублей, то за 3-томник забытого ныне Бориса Слуцкого просят от 5 000 до 8 000. А при нынешнем падении курса и того больше.

Гениальность поэта никоим образом не влияет на его актуальность. И если Гомер, Овидий и Гёте гениальны, то актуальными их делает не сама гениальность, а, например, упоминание их имен Оксимироном. Так с Овидием произошло.

С этим, кажется, разобрались.

Теперь о том, что советская литература очень качественно разработала и чем мы сегодня можем насладиться. О военном романе. Который превращается сначала в фильм о войне, а потом, при складывании определенных жанровых канонов, в фильм-пародию, футуристический боевик, аллегорический эпос или бог знает что еще.

Итак, складывание канона жанра военного кино невозможно без складывания канона жанра военного романа. Почему? Потому что все фильмы пишутся на бумаге. А на бумагу гораздо проще что-то изначально литературное адаптировать, чем нечто литературно-кинематографическое заново создать.

И будьте уверены в том, что многие черты канона жанра романа (который, как известно, начал складываться еще у Сервантеса), потом военной прозы XIX века (от цикла «Севастопольских рассказов» Толстого до крохотного рассказа Гаршина «Четыре дня») и собственно жанра романа военного (значительный вклад в складывание канона здесь внесла художественная традиция «потерянного поколения» с Хемингуэем и Ремарком во главе) сохраняют свою взаимную преемственность. Таким образом, в любом фильме о войне, пусть даже самом футуристическом, можно найти что-то от Ремарка или Толстого, причем соположение это не будет притянуто за уши, ведь такова наука.

Разбирать с этой точки зрения мы намерены фильм «До первой крови». Фильм почти что обыкновенный. Режиссер: Владимир Фокин. Кстати, здесь имя режиссера ничего не скажет о качестве фильма — это не Ридли Скотт и не Андрей Кончаловский. Хотя это из-под его руки вышел мини-сериал «ТАСС уполномочен заявить…», который, кажется, ушел в народное сознание если не как художественный текст, то как фразема.

Гораздо важнее здесь год создания — 1989. Еще не российский, но уже и не строго советский фильм. С другой стороны, в 1989 году мы можем ожидать от авторов попытки обобщить художественный опыт предшественников. Удачным ли будет обобщение?

Фабула проста. В пионерском лагере начинается «Зарница», военно-спортивная игра. Правила у неё незамысловатые. Две «армии». У каждой — флаг. «Солдаты» должны флаг отобрать или защитить, в зависимости от цвета. Цвета, кстати, в фильме всего два: синий и зеленый. В реальности встречалось гораздо большее их количество. У «солдат» есть «погоны». Пока есть «погоны», есть и «солдат». Чтобы «солдата» вывести из игры, нужно погоны сорвать: один – ранен, два – убит.

В основе сюжета лежит история о маленьком мальчике, который бегает по полю боя со стратегически важной картой за пазухой и пытается найти своих.

При таком незамысловатом сюжете мы видим весьма интересное действо. Настолько напряженное, что первые 60 минут (из 90) мы видим сплошной экшн, а последние полчаса нам нужны «на подумать».

Авторы фильма начинают удивлять зрителя, откормленного уже разнообразными «Голодными играми» и «Мафиями», с первых кадров. Никаких взрослых, казалось бы, необходимых. Никаких правил, проговариваемых вслух перед строем героев и залом зрителей. Никаких завязок и развязок, очерченных твердой авторской рукой красным грифелем. Только действие. Действие более чем органичное. С главным героем. С истинным трагизмом. С внезапными поворотами. И небольшой интригой.

Начнем с того, что первое удивление фильма — это, собственно, начало. Лето в Крыму. Спящие пионеры. Вдруг вбегает девочка: «Вставайте! Война!». Начинается действие. Действие, кстати, такой «спящей» динамики достигнет в фильме потом лишь однажды.

Сам крик девочки — это что-то пророческое, аллегорическое и неестественно бытовое одновременно. Она, в синем платье, во флёре солнечного света, превращает картину во что-то мифическое и нам уже сложно относится к фильму как к тексту реалистическому, со всеми обыденностями и пошлостями такого типа фильмов. Подобный эффект на читателя могут оказать родственные стилистически и сюжетно «Повелитель мух» и «Багси Мэлоун», расположенные, кстати, на противоположных концах той оси, на которой вертится детское кино.

Итак, перед нам фильм аллегорический. Как и любой детский фильм, где дети становятся умнее, выше, сильнее взрослых, начинают играть в них и не играть даже, а просто жить. По-взрослому жить. Противопоставление «игры» и «жизни» здесь становится лейтмотивом.

В фильме этом есть, как минимум, три гениальных эпизода. И каждый из них становится квинтэссенцией какой-то особенности фильма. Начнем с простого.

Группа разведчиков Синих (даем уже без кавычек) берет в плен офицера-девочку, главного санитара Зеленых. Она знает местоположение штаба Зеленых. Это знание очень пригодится Синим. Разведчики начинают пытать ее. Мало того, что мы видим здесь отнюдь не детские, хотя и свойственные жанровому канону элементы вроде «А вот мы ее сейчас… разденем». Это сопровождается молчаливым согласием командира отряда, до того претендующего на звание главного героя (хотя прошла уже пятая часть фильма главный герой четко еще не обозначен). Здесь и реплика персонажа, который этим главным героем станет: «Это… нельзя».

Вообще, многое в фильме происходит сквозь многоточие. Дети будто бы силятся сказать что-то, да не выходит у них. Здесь и слабость диалогов. И слабость актерской игры, очень вымученной, деревянной часто. Но это совсем неважно. Это даже полезно фильму. Дети ведь играют в войну. Играют в актеров. И много еще во что играют. И эта наивная деревянная игра, отсутствие сильных фраз там, где в обыкновенных военных фильмах такие фразы есть, делают фильм о детской войне очень честным, очень искренним.

Кстати, с девочкой ничего не произошло. Точнее, всё пошло как надо. Нашли лягушку. Хотя и довели до слёз, но не раздели. А это уже хорошо.

Вторая гениальная сцена — это сцена погони за героем Сашей. Так вот Саша, имеющий на руках стратегически важную карту, добрую половину фильма спасается от преследователей. Когда надежды на спасение блекнут совсем, появляется какой-нибудь deus ex machina и спасает нашего героя. Однажды таким богом станет водитель, открывший дверь бегущему по дороге Саше. Автомобильная погоня доведёт до кипения эстетическое чутьё даже самого пресыщенного зрителя. Своей наивностью и доведет.

Третий гениальный эпизод мы видим почти в финале. Тот самый, где действие вновь застывает, «засыпает». Саша находит пляж, на котором сидят дети убитые, то есть без погон. Туда же приходит потом и не так давно убитая Сашей девочка, которая «не играла совсем еще». Этот Элизиум вновь напоминает, что перед нами картина аллегорическая.

Далее уровень аллегоричности изображения доводится до предела. На контрасте со спящим Элизиумом сцена динамического разгрома госпиталя Зеленых. В госпитале, как водится, одни только девушки. И здесь всё: выворачивание рук, таскания за волосы, удары в живот, сломанные флаги и так далее. Ах, ну да. В конце появляется мальчик с вырезанным из дерева автоматом, который с криком «тра-та-та» расстреливает группу бегущих Зеленых, да так расстреливает, что один из них разлетается в лучших традициях того же самого Тарантино. Абсурд, гротеск, сатира.

Финал ставит жирную точку. Весь фильм пронзает главное противоречие: «жизнь» и «игра». Так вот. В финале начинается хороший такой тропический ливень. И красные нарисованные звезды на погонах главного героя и его верного спутника начинают течь. Текут звезды по белой рубашке, и мы слышим вкрадчивое детское: «Саша, мы умираем». Ну как тут не назовешь фильм аллегорическим?

В заключение отметим, что много еще в фильме важных сцен. Сцена борьбы на краю пропасти, сцена попытки непреднамеренного убийства героя, сцена допроса врагами, сцена допроса друзьями, обвинения в предательстве, да много всего. Да и сам фильм представляется набором этих сцена, хотя и органически слитых. В этом, нам кажется, подлинное искусство кинематографии: взять не самую интересную историю (ну правда, чего в детской игре взрослому человеку может быть интересно?) и сделать из неё монтажными склейками, музыкой, нечаянными фразами и сложными ракурсами нечто, на что смотришь и не можешь понять, почему ты этого не видел раньше?


12.06.2019
Обложка: кадр из фильма «До первой крови»

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ


Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *