Филип Рот и его протагонисты


Перевод: Ира Гоголева
Коррекция, редакция: Маргарита Баранова

by NATHANIEL RICH


Зачем писать? Филип Рот ответил на этот вопрос в интервью 1981 года Le Nouvel Observateur. Он сказал, что пишет, чтобы «освободиться от собственных удушливо скучных и узких взглядов на жизнь и погрузиться в творческое сопереживание с полностью развитой повествовательной точки зрения, не моей».

Более интригующий вопрос: зачем не писать? Именно из-за него Рот, начиная с 2009 года, решил прекратить писательскую деятельность. Когда его попросили объяснить своё решение, он отчеканил на манеру писца Бартлби1Герой одноимённого романа Германа Мелвилла, американский аналог Акакия Акакиевича Башмачкина: «У меня больше нет желания писать художественную литературу, — сказал

Филип Рот; рисунок: David Levine

он одному разочарованному интервьюеру в 2014 году. — Я сделал то, что сделал, и на этом всё». Чуть позже, месяц спустя, в разговоре со шведской Svenska Dagbladet, он списал своё молчание на:

… сильное подозрение, что я сделал свою лучшую работу, и что-то другое будет хуже. Сейчас у меня уже нет той интеллектуальной жизнеспособности, энергичной мысли или физической подготовки, необходимой для того, чтобы создать и выдержать большую творческую атаку любой продолжительности и сложной структуры, столь же требовательной, как роман.

«Атака» — это слово, которое вырастает во всех трёх измерениях из его текста. Оно часто повторяется на протяжении всего творчества Рота и описывает весь негатив, который он впитал, его негодование по отношению к критикам, и его битву с чистой страницей, которая ждала его каждое утро. В ранние годы творчества в Чикаго Рот начинал свой день с крика на самого себя в зеркале: «В атаку! В атаку!»

Сила атаки Рота, продолжавшаяся более полувека, сделала его отставку столь поразительной. Эта сила более чем что-либо, пропитывает том, служащий дополнением к сборнику «Complete Novels», опубликованному в девяти частях библиотекой Америки. «Зачем писать? Сборник нехудожественных текстов 1960-2013» (название — само по себе уже литература) делится на три раздела: частичная подборка из «Reading Myself and Others» 1975 года (помимо очерков о футболе, политике, и литературную эротику) в паре с четырьмя жалобными интервью 1980-х годов; антология встреч с другими писателями в течение 1980-х и 1990-х; и целый ряд поздних эссе, интервью и выступлений. Изредка появляются яркие биографические фрагменты, такие как описание кафетерия возле озера Мичиган, где он раз в неделю угощался толстым сочным куском ростбифа. Или его случайная утренняя встреча в Праге с толпой людей, смеющихся над гигантскими телевизионными экранами, показывающими кадры заседания коммунистической партии, вскоре после бархатной революции. «Я думал, что это, должно быть, высшая цель смеха, — пишет Рот, — похоронить злодеяния в насмешках». Его романы несут тот же урок.

В речи, которая напоминает о его детстве, он отмечает, что «безжалостная интимность» художественной литературы происходит от «скрупулёзной её точности по отношению к потоку конкретных данных, которые являются личной жизнью». Но на этих страницах он редко приближается к интимности двух своих коротких мемуаров — «Фактов» (1988), о своём развитии как писателя, и «Наследия» (1991), о смерти своего отца — книг, которые обладают всеми мучительными эмоциональными нюансами его художественной литературы. Вместо этого он, как правило, с большим трудом изображает свою взрослую жизнь как тоскливый парад профессиональной монотонности. Как сказал Рот в интервью 1974 года Джойс Кэрол Оутс, становясь сентиментальным, он часто повторял: «Писать в комнате одному — это практически вся моя жизнь».

Это правда, что большинство писателей, особенно такие продуктивные, как Рот — тридцать одна книга за пятьдесят один год — имеют мало времени на что-то ещё, кроме писательства. Но немногие романисты были так же преследуемы личными допросами, как Рот, или так открыто ими обескуражены. Энтони Берджёсс не особенно беспокоился, что зрители «Заводного апельсина» Стэнли Кубрика приняли его за жестокого психопата, да и Владимиру Набокову было всё равно, когда некоторые читатели приняли его за педофила. Но Рот не счёл забавным критику в свой адрес за Александра Портного2Речь идёт о романе «Случай Портного» о сексуальных похождениях молодого еврея. Он был раздражён так, как будто очернили других его героев — Дэвида Кепеша, Питера Тарнополя и Натана Цукермана. Его возражение против предположения, что его персонажи, многие из которых разделяют его физические черты, обстоятельства, а иногда даже его имя, являются тонко завуалированными автобиографическими портретами, является доминирующим рефреном этой книги.

«То, что я написал, возникло в основном из провокации». Изначально провокация исходила от еврейских читателей, оскорблённых его рассказом «Защитник веры» в The New Yorker в 1959 году. Известный нью-йоркский раввин утверждал, что Рот «заслужил благодарность» антисемитов и потребовал, чтобы Антидиффамационная лига3Американская еврейская неправительственная правозащитная общественно-политическая организация, противостоящая антисемитизму и другим формам нетерпимости по отношению к евреям «заткнула» его так, как они делали это в средневековой Европе. В течение следующих нескольких лет Рот защищался в синагогах, Йешивском университете, еврейских женских группах, еврейских общинных центрах и на симпозиумах, спонсируемых Бней-Брит4Одна из наиболее известных и старейших еврейских общественных организаций, отвечая на обвинения из зала.

Он начал эту публичную кампанию по причинам, которые позже назвал «глупыми»: защитить себя и объясниться параноидальным ассимиляторам поколения своего отца, которые ругали его за «информирование» неевреев о том, что некоторые евреи не могут быть образцами добродетели и даже обладают человеческими качествами. «Художественная литература написана не для того, чтобы утверждать принципы и убеждения, которых, кажется, придерживаются все», — сказал он своим недоброжелателям, но его вводная лекция по теории литературы не смогла успокоить их. Публикация романа «Прощай, Коламбус» (1959) вызвала ещё одну вспышку, и после того, как семитически непорочное «Наплевательство» (1962) и нееврейский роман «Она была такая хорошая» (1967), «Случай Портного» (1969) был расценен как огненная бомба, брошенная в Центр Гилель5Всемирное студенческое движение, крупнейшая молодёжная еврейская организация в мире, способствующая возрождению еврейской жизни: ознакомлению с историей, культурой и традициями еврейского народа. Написав в Haaretz6Старейшая ежедневная израильская газета, выходит на иврите и английском, Гершом Шолем почти дословно повторил клевету раввина десятилетней давности, назвав «Портного» «книгой, за которую молились все антисемиты».

В течение многих лет Рот отрицал обвинение в том, что он написал роман с целью насолить Антидиффамационной лиге. Он посвятил целое эссе «Ответ тем, кто спросил меня: как вы пришли к тому, чтобы написать эту книгу?» рассказу о предыстории романа как серии неудачных проектов и заброшенных драматических приёмов и процитировал Кафку как литературную модель. Но в интервью 1984 года London Sunday Times он признал влияние некоторых дополнительных литературных импульсов. «Мои еврейские недоброжелатели, — сказал он. — Не унимались, что бы я ни писал. Так что я подумал в итоге: «Ну, раз вы хотите этого, я дам вам это». Тогда вышел „Портной”, и понеслось».

К тому времени Рот, в значительной степени выиграв свою личную культурную битву против скандальных раввинов и их прихожан, обратился, чтобы защитить себя от обвинений в сексуальных извращениях («я моментально стал известен как сексуальный уродец»), женоненавистничестве и, самое обидное из всех, отсутствии воображения. На вопрос французского интервьюера о сходстве его жизни с жизнью его персонажей, он отвечает:

Вы должны читать мои книги как вымысел, ожидая удовольствия от истории, которое может принести вымысел. Мне не в чем признаваться, и я никому не хочу признаваться. Что касается моей автобиографии, это было бы просто скучно. Моя автобиография состояла бы почти полностью из глав о том, как я сидел один в комнате, глядя на пишущую машинку.

Позже: «Я Лонофф? Я Цукерман? Я Портной?… На данный момент я ничем не похож на столь чётко очерченного персонажа. Я всё ещё аморфный Рот». Лондонскому Sunday Times: «Вы путаете меня со всеми теми проницательными рецензентами книг, которые уверены, что я единственный писатель в истории литературы, который никогда ничего не придумывал». Когда Гермиона Ли, в интервью с Ротом 1984 года для The Paris Review, отмечает связь между мёртвыми родителями в его книгах и смертью его матери, Рот холодно предлагает, чтобы она спросила его отца, тогда ещё живого, о кульминационной смерти отца Натана Цукермана: «Я дам вам его номер телефона».

Несмотря на эти отрицания, или, возможно, из-за их яростности, неуместная путаница между его работой и его жизнью иногда приносила пользу его продажам. В 2004 году, перед публикацией «Заговора против Америки», он написал эссе для The New York Times, отрицая, что роман был «американским романом a clef7Роман, в котором под вымышленными именами выведены реальные лица» — протест, который гарантировал, что он будет рассматриваться именно так. Он стал его первым бестселлером за семнадцать лет. Его увлечённость автобиографическим вопросом пережила его карьеру. По завершении своего интервью 2014 года с Svenska Dagbladet, последним в томе, он поднимает его сам, когда интервьюер не решается спросить: «Если Вы не возражаете, могу ли я использовать последний вопрос, чтобы сказать то, что, вероятно, уже ясно для [ваших] читателей?». В четырёх абзацах он раскрывает разницу между собственными мыслями писателя и мыслями его персонажей.

Рот знает, что ему не стоит беспокоиться. Он поддерживает замечание Эдмунда Уилсона о том, что большая часть того, что написано о художественной литературе, представляет собой «сборник мнений людей с различной степенью интеллекта, которые имели некоторый контакт с книгой [писателя]». Зачем возвеличивать беспорядочные атаки ad hominem, называя их «критикой»? Но он ничего не может с собой поделать.

В 2012 году Рот опубликовал в The New Yorker открытое письмо к Википедии. Он возражал против утверждения в статье для романа «Людское клеймо», что роман был «вдохновлён жизнью писателя Анатоля Броярда». Предпосылка эссе заключалась в том, что он должен был опубликовать своё замечание в The New Yorker, потому что «Администратор» Википедии настаивает на подтверждении из проверенного вторичного источника. Неясно, понимает ли Рот, что любой человек в мире может быть редактором Википедии и что изменения могут быть сделаны в любое время, поэтому такие фразы, как «Википедия утверждает…» или «Википедия пишет…», имеют мало смысла. Однако есть некий каламбур в образе литературного льва в отставке, нахмурившегося над клавиатурой, написавшего несколько тысяч слов в защиту своего гения — «Я создавал его как полномасштабного персонажа с нуля» — и выступающего против невежества анонимных, полулитературных критиков на новомодном веб-сайте.

Как оказалось, существовало несколько обширных дополнительных глав, которые The New Yorker не опубликовал, и в которых Рот оспаривает отношение Википедии к Натану Цукерману, «Операции Шайлок» и «Американской пасторали». Большинство его жалоб касаются дальнейших утверждений о биографической схожести. Он заканчивает эссе цитатой Флобера: «Всё придуманное истинно, вы можете быть совершенно уверены в этом …  Моя бедная Бовари, без сомнения, сейчас страдает и плачет в двадцати деревнях Франции».

В основе самозащиты Рота лежит защита художественной литературы. Хотя биографическая обманчивость является его главным личным мучителем, он также принимает на себя преднамеренное заблуждение — представление о том, что читатели должны принимать во внимание собственные идеи писателя о работе. Рот с радостью делится своими собственными взглядами, когда ему подсказывают, («последняя строчка «Моей мужской правды» предназначена для…»), но он не одобряет эту практику. «Интеллект даже самого умного романиста часто унижен или, по крайней мере, искажён, когда он изолирован от романа, который его воплощает, — пишет он. — Оторванное от литературы мудрствование романиста может даже быть просто болтовнёй».

«Shop Talk» (первоначально опубликованный в 2001 году) — так он назвал серию встреч с другими романистами, большинство из которых принимают форму интервью, расширяемые и редактируемые обоими участниками (в стиле серии бесед The Paris Rewiew). Это портретная публицистика: в рамках своих вопросов Рот составляет мини-эссе, иногда анализируя творчество собеседников по нескольку абзацев. Критический голос Рота выше, чем голос его романных рассказчиков, он бывает педантичным, но сам Рот — сопереживающий читатель, глубоко проницательный в изоляции чувствительности, которая объединяет всю работу. «Это всё одна книга, которую вы постоянно пишете», — говорит он в своём интервью The Paris Review, и это тщеславие направляет его собственное творчество.

Он полагает, что «весь литературный труд Примо Леви», которого посещает за несколько месяцев до его смерти, «посвящён восстановлению его гуманного значения, возвращая слово Arbeit из болота насмешливого цинизма, с которым работодатели Освенцима изуродовали его». Он сравнивает Ахарона Аппельфельда с Кафкой в том, как приходят трудности их персонажей: «необъяснимо, из ниоткуда, в обществе, лишённом истории или политики». Леви и Аппельфельд принимают показания Рота, но не все его встречи проходят гладко. Глава о Мэри Маккарти — это единый обмен письмами, в котором Маккарти по приглашению Рота предлагает вежливую критику «Другой жизни», а Рот колко защищается. («На самом деле, я не вижу никакого повода для критики этого момента, и, возможно, вам не понравилось совсем не это».) Никакого ответа от Маккарти не зарегистрировано. Во время последнего визита к Бернарду Маламуду умирающий писатель читает Роту первые главы романа. Они не очень хороши. В надежде лучше понять, что пытается сделать Маламуд, Рот спрашивает его, что будет дальше. «Что дальше — неважно, — отвечает Маламуд «тихим голосом, наполненным яростью». Между ними повисает мучительное молчание. Маламуд умрёт прежде, чем они смогут встретиться снова.

Самая захватывающая часть книги — это гибрид с гибридным названием: «Я всегда хотел, чтобы Вы восхищались моим постом или, Глядя на Кафку». В первом разделе навязчивый рассказ о напряжённых отношениях Кафки с женщинами и тяжёлом влиянии его отца уступает место глубокому изучению темы провокации в его творчестве. Второй раздел представляет собой воображаемую альтернативную историю в стиле «Литературного негра» и «Заговора против Америки», в котором Кафка переживает войну, путешествует в Америку, становится учителем еврейской школы Рота и нанимается отцом Рота к тёте Рота. Какое-то время для Кафки в Ньюарке всё складывается хорошо. Он становится постоянным гостем на семейных обедах. «Просто посмотрите на него в этом кресле, — восклицает отец Рота после одного из ужинов. — Мечта Франца Кафки сбылась».

Рот описывает свою публицистику как проявление себя «из-за маскировки, ухищрений и искусственности романа», но именно в маскировке Рот становится настоящим собой. То же самое относится и ко всем великим романистам.

Милан Кундера и Филип Рот, Нью-Йорк, 1981

Между самооправдательными интервью, разговорами со сверстниками и обменом любезностями с разгневанными евреями, возникает ротовская единая теория романа как оплота против изъянов современного общества. Угрозы для романиста поступают с двух сторон. Первая — это общественный хаос нации в условиях политического кризиса и культурного упадка. Рот начал говорить об этой опасности в 1960 году:

Американский писатель в середине двадцатого века из-за всех сил пытается понять, описать, а затем сделать достоверной большую часть американской реальности. Это опустошает, это бесит, начинаешь испытывать даже некий стыд за скудную фантазию автора. Актуальность постоянно превосходит наши таланты, и культура бросает вызовы, которые являются предметом зависти любого романиста, почти ежедневно.

Эта проблема беспокоила и Сола Беллоу; это был доминирующий предмет исследования его публицистики. «Шум жизни — это большая угроза, — писал он в 1970 году. — Звуки общественной сферы, шум политики, волнения и агитация, которые начались примерно в 1914 году и теперь достигли невыносимого объёма». Беллоу беспокоился, что пыл общественной жизни разрушит условия приватности, необходимые для создания и оценки искусства. Рот, несмотря на то, что писал до шумных шестидесятых, пошёл дальше, предполагая, что радикально дестабилизированное общество затруднило выявление различия между реальностью и вымыслом. Какой смысл писать или читать романы, когда реальность столь же фантастична, как любая художественная литература?

Такие опасения могут показаться странными, если смотреть на них из постапокалиптического комикса 2018 года. Однако может показаться, что жизнь в 1960 году бурлила так же, как и сейчас. Американская реальность продолжала поражать воображение во время войны во Вьетнаме, которую Рот уподоблял «жизни на устойчивой диете Достоевского», и под управлением «гротескного» Ричарда Никсона, героя романа «Наша банда». И в восьмидесятых годах Рейгана, где доминировало «распространение … медийной глупости и циничного коммерциализма, американский мещанский образ жизни процветал». Это было время, когда, как жаловался Рот, даже самым образованным людям стало «легче обсуждать фильмы и телешоу, чем литературу».

Угроза продолжалась и в 1990-х годах, когда Рот жаловался Ивану Климе на уничтожающее влияние «коммерческого телевидения, этого упрощенца всего»; во время правления Джорджа Буша («Мы загнаны в угол непредсказуемостью, которая является историей»); и в последние годы правления Обамы: «Очень мало правдивости где-либо, антагонизм, ненависть, лицемеры, несдержанность, обыденная жестокость, которую вы можете увидеть, просто нажав на кнопку на пульте, ядерное оружие в руках мерзавцев…» В этом году в электронном письме, опубликованном в The New Yorker, Рот беспокоился о новейшем проявлении этой угрозы: «Это не Трамп как персонаж, а человеческий тип — тип коренастых, плешивых, чёрствых убийц-капиталистов, который превосходит воображение. Это Трамп как президент Соединённых Штатов».

К концу своей карьеры, в своих романах и публичных заявлениях, Рот начал пророчествовать об исчезновении литературной культуры — векового времяпрепровождения для стареющих писателей. Но в своих более ранних критических эссе он описал литературу не только как иммунитет к вторжениям «массовой, электронно усиленной мещанской культуры», но и как её самое мощное противоядие. Что может быть лучшим убежищем от упрощающего влияния массовой культуры, чем богатство великой художественной литературы, охватывающей все аспекты морального противоречия и эмоциональной сложности? Чем ярче становятся цвета, тем возрастает стоимость литературы. «Когда СМИ забивают нам головы бессмысленными фальсификации человеческих отношений, — писал Рот в 1990 году, — Серьёзная литература остаётся спасательным кругом, даже если общество забывает об этом». В условиях нынешнего потопа у нас больше причин цепляться за него, чем когда-либо прежде.

Нападения, сопровождавшие публикацию его первых рассказов, привели Рота ко второй, еще более коварной угрозе. Обвинения в антисемитизме, похоже, причинили ему боль, отчасти потому, что они исходили от людей, которых он знал всю свою жизнь. Даже когда он был возмущён их неуместной религиозностью, он был чувствителен к их страхам и их паранойе. Он понимал, что «выражение злобы на публике — это последнее, что должен делать хороший еврей — он сам, его семья, его собратья-евреи…  Или так утверждают история и укоренившийся страх». Пятидесятилетний человек не станет защищать себя от таких обвинений, если они не ранят его.

Но его рана была не только личной. Приступы антисемитизма атаковали целостность литературы. В «Новых еврейских стереотипах», речи, произнесённой в 1961 году, Рот придерживается насмешек Леона Уриса и Гарри Голдена, еврейских авторов, которые писали популярную литературу о евреях — людях недвусмысленного героизма или очарования. Их рассказы наполняли еврейских читателей гордостью, карманы авторов — прибылью, а читателей-неевреев — облегчением, «ибо если жертва не жертва, то и обидчик, вероятно, не является обидчиком».

Рот говорит, что этот вид потворства является не просто формой мягкого фанатизма, но плохой литературой: клишированной, неуклюжей, мультяшной. Его цели антилитературны. Они перемалывают сложность человеческой жизни с её моральными противоречиями и широким взглядом на вещи в безобидную кашу. Иными словами, это форма пропаганды. Конечно, евреи могли бы использовать эффективную пропаганду. Но романисты не должны чувствовать себя вынужденными писать это. Как говорит Рот: «Писатель спрашивает себя: «Что думают люди? Пиарщик спрашивает: „Что подумают люди?”»

Поколение евреев, оскорблённых Филиппом Ротом, давно ушло, и его опасения могут показаться жалкими в ретроспективе, но точка зрения Рота остаётся в силе. В период новой чувствительности к вопросам культурной самобытности биографическая ошибка вернулась в полную силу. Читатели и критики, обезумевшие от нигилизма нынешнего политического кошмара, искали утешения в литературе, утверждающей их принципы и убеждения, литературе, в которой торжествуют пострадавшие народы. Они желают нового Исхода, нового Леона Юриса8Американский писатель еврейского происхождения. И они будут получать их. Но мы должны надеяться на что-то другое. Мы должны надеяться на нового Филипа Рота.

«Писателю нужны свои яды, — сказал Рот в своем интервью Paris Review. — Противоядие от его ядов — всегда книга». Он издал более двух десятков таких книг. «Зачем писать?» не является одной из них. Это больше напоминает рассказ о ядах, которые Рот заставлял себя глотать, и симптомах, которые они вызывали — головные боли, конвульсии, приступы бреда. Рот может возмущаться своей реакцией на эти токсины, но никто не отрицает, что они сделали свою работу.


Опубликовано 08.03.2018 на Los Angeles Review of Books
Обложка: Bob Peterson/The LIFE Images Collection/Getty Images

 ВКонтакте • Telegram • Яндекс.Дзен • Facebook • Patreon


ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Сноски   [ + ]

1. Герой одноимённого романа Германа Мелвилла, американский аналог Акакия Акакиевича Башмачкина
2. Речь идёт о романе «Случай Портного» о сексуальных похождениях молодого еврея
3. Американская еврейская неправительственная правозащитная общественно-политическая организация, противостоящая антисемитизму и другим формам нетерпимости по отношению к евреям
4. Одна из наиболее известных и старейших еврейских общественных организаций
5. Всемирное студенческое движение, крупнейшая молодёжная еврейская организация в мире, способствующая возрождению еврейской жизни: ознакомлению с историей, культурой и традициями еврейского народа
6. Старейшая ежедневная израильская газета, выходит на иврите и английском
7. Роман, в котором под вымышленными именами выведены реальные лица
8. Американский писатель еврейского происхождения

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *